Война на два фронта

Свет раннего утра, еще неяркий и размытый, робко пробивался сквозь неприкрытые шторы, выхватывая из полумрака знакомые очертания. Фагот проснулся от тяжести на груди. Голова Воланда лежала в ложбинке между его ключицей и плечом, темные растрепанные пряди раскидались по его светлой майке. Одна рука омеги мертвой хваткой вцепилась в ткань на его боку, пальцы сжаты так крепко, что даже во сне не разжимались. Фагот лежал неподвижно, слушая его дыхание. Оно было глубоким и ровным, без прерывистых всхлипов, которые мучили его первые ночи. Это был первый признак, крошечный росток надежды, пробивавшийся сквозь толщу вымотанности. Он осторожно, с выверенной медлительностью, начал свое утреннее отступление. Сначала он приподнял его руку, ладонь была холодной и влажной. Потом, подложив под его голову свое свернутое одеяло, он начал выскальзывать из-под него, сантиметр за сантиметром. Воланд хмыкнул во сне, его лицо сморщилось, рука потянулась к уходящему теплу, нащупала одеяло и снова сжала его. Но не проснулся. Фагот застыл над кроватью, наблюдая, как грудь омеги плавно поднимается и опускается. Щемящее чувство — смесь бесконечной нежности и острой, режущей боли — сжало ему горло. Он спит. Просто спит. На кухне он, почти на автомате, поставил чайник и принялся готовить завтрак. Скрип открывающегося холодильника, шипение масла на сковороде, стук ложки о керамическую миску — эти звуки стали их утренней литургией, ритуалом, призванным вернуть миру хоть каплю предсказуемости. Из спальни донесся скрип кровати, потом — приглушенные шаги, хлопок двери в ванной, шум воды. Фагот замер у плиты, затаив дыхание, как делал это каждое утро. Он прислушивался, выискивая в привычных звуках признаки надвигающейся бури — всхлипов, тихого плача, приступов паники. Но было слышно лишь обычные, бытовые шумы. Ничего. Только вода и тишина. Он медленно выдохнул, чувствуя, как камень тревоги в груди на мгновение становился чуть легче. Когда он заглянул в спальню, картина была уже знакомой, почти успокаивающей в своей повторяемости. Воланд воссоздал свое гнездо. Одеяла и подушки, сброшенные прошлой ночью в порыве доверия, были снова тщательно уложены в кокон, в центре которого он и сидел, укутанный с головой, неподвижный, как изваяние. — Завтрак готов, — голос Фагота прозвучал тихо, чтобы не спугнуть хрупкое утреннее перемирие. Из-под одеяла не последовало ни звука. Лишь едва заметное движение, которое он прочитал как отрицательное покачивание головой. Фагот мягко вздохнул и подошел ближе, опустившись на край кровати у самой границы гнезда. — Нужно поесть, Воль. Хоть чуть-чуть. Хоть пару ложек. Для сил. — Он не умолял, а констатировал факт, его тон был ровным и спокойным, как поверхность озера. Прошла минута. Две. Наконец, из-под одеяла раздался сдавленный, сиплый звук: — Ладно. Фагот кивнул, словно ему только что дали важнейшее поручение, и вышел, чтобы вернуться с тарелкой. Он усадил Воланда, поправил подушки за его спиной, превратив кокон в подобие кресла. Взял ложку с омлетом и осторожно поднес к его губам. Воланд покорно открыл рот, его взгляд был устремлен куда-то в стену, пустой и отрешенный. Он сьел две ложки, а на третьей резко отвернулся, нахмурившись. — Не буду, — буркнул он, и в его голосе впервые зазвенела не апатия, а живое, пусть и слабое, раздражение. Фагот не стал настаивать. Он просто отложил ложку и поставил тарелку на тумбочку. — Хорошо. Не надо. — Он посидел рядом еще мгновение, просто дыша с ним в одном ритме, а потом, глядя куда-то мимо него, в заоконную серость, сказал: — Сегодня поедем к Рафу. Посмотрит тебя. Эффект был мгновенным, как удар тока. Одеяло резко слетело с головы Воланда. Его глаза, широко раскрытые, были полы не пустотой, а чистым, животным страхом. — Опять? — Его голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту. — Я не хочу! Не хочу никуда! Не поеду! Фагот видел, как бьется жилка на его шее, как белеют костяшки сжатых кулаков. Он знал, что стоит за этим протестом. Не каприз, а панический ужас перед выходом в мир, где, как казалось Воланду, каждый встречный видит его клеймо, его позор, его «грязь». Он не стал спрашивать «почему». Не стал говорить «там никого нет». Он просто наклонился вперед, чтобы быть с ним на одном уровне, и его голос стал тише, но тверже. — Я знаю, — сказал он. Просто и ясно. — Я знаю, что не хочешь. Но нужно. Быстро. Только осмотр. И я буду с тобой. Все время. Рядом. Он не ждал ответа. Он просто констатировал факт, как до этого констатировал необходимость завтрака. И в этом незыблемом спокойствии была сила, против которой бессилен был любой страх. Воланд не сдался, но его протест перешел в глухое, молчаливое напряжение. Он снова ушел в себя, но на этот раз его уход был не бегством, а приготовлением к битве. А Фагот уже был готов стать его щитом. Собрались они довольно быстро. Воланд даже не возмущался, а покорно подчинялся, не помогая, но и не мешая, одевать на него одежду. Он не собирался сам, — это был его молчаливый протест на эту поездку, которая в любом случае должна была свершиться. — Все, Воль, молодец. — Замотав на омеге шарф, похвалил блондин и, быстро накинув на себя пальто, запрыгнул в кроссовки. — Теперь идем. Быстрее мы выйдем, быстрее вернёмся. Понимаешь меня? Воланд слабо кивнул и зарылся носом в шарф долговязого, позволяя тому, вести себя куда угодно. Парковка перед больницей была почти пустынна, залитая бледным осенним солнцем. Но для Воланда она казалась переполненной. Он застыл, вылезая из машины, его взгляд лихорадочно метался по асфальту, выискивая несуществующие осуждающие взгляды. Каждый далекий прохожий, каждый силуэт в окне превращался в судью. Ему казалось, они все видят — видят грязь, въевшуюся под кожу, видят чужую метку, словно клеймо позора на его шее. Фагот вышел и открыл дверь с его стороны, заслонив собой его от всего внешнего мира. Он видел, как дрожат пальцы Воланда, как он пытается втянуть голову в плечи, чтобы стать невидимым. — Пойдем, не бойся, — тихо сказал Фагот, не спрашивая и не уговаривая. Он просто шагнул к нему, крепко обнял за плечи, прижав к себе, и уткнулся губами в его висок, в самую кожу. — Мой хороший, это ненадолго. Потерпи немного. Я с тобой. И он повел его, как живой щит, принимая на себя весь вес этого невидимого, давящего мира. Кабинет Рафа встретил их стерильной прохладой и запахом антисептика. Воздух здесь был другим — обезличенным, не терпящим слабостей. — Вот они мои солдаты. — Доктор кивнул им в знак приветствия, окинув двоих прибывших оценивающим взглядом профессионала. — Усаживай, Фагот, нашего дерзкого мальчишку. — Садись, не стой. — Альфа мягко подтолкнул брюнета к кушетке и, надавив на плечи, усадил на жесткий матрас. Большой палец его автоматически начал водить по напряженной мышце, бессмысленный, но успокаивающий жест. Раф, не тратя времени на формальности, уткнулся в экран компьютера, что-то печатая в нем — Итак, — начал он, его голос был ровным, как гул аппаратуры. — Дам вам направление на анализы. Кровь можете сдать сегодня, мочу, к слову, тоже, баночку я вам даже дам, чтобы лишний раз не тревожить солдата. — Он распечатал талоны и, отдав направления с баночкой для анализов Фаготу, перевел взгляд на Воланда. — Самочувствие? Температура? Головокружения, предобморочные состояния? Мажущие, кровяные выделения? Голубоглазый, уставившись в пол, молча помотал головой. Его плечо под рукой Фагота было каменным. — Температуры не было, — тихо, но четко сказал за него Фагот. — Спит лучше. Но тошнит. По утрам сильно, днем слабее. Выделений нет. Слабоват немного. Иногда ворчит. Раф кивнул, делая пометку в электронной карте. — Тошнота — ожидаемый симптом на фоне гормональной перестройки и общего стресса. С этим будем бороться. Слабость... Заставляй его побольше ходить, разминаться, не все в гнезде сидеть. Гуляйте почаще на свежем воздухе. Пока тепло. — Он откатил свое кресло от стола и придвинулся к кушетке к УЗИ-аппарату. — Воланд, нужно приспустить штаны и лечь. Сделаем УЗИ, посмотрим на состояние органов малого таза. Воланд резко поднял на него глаза, и в них вспыхнула паника. Он инстинктивно вжался в спинку кушетки. — Я помогу, — Фагот не стал ждать, пока тот откажется или впадет в истерику. Он мягко надавил ему на плечи, придерживая, чтобы не встал, следом неотвратимо наклонился, расстегнул пряжку его джинсов и помог ему спустить их ниже бедер. — Все хорошо, — он не отпускал его руку. — Не бойся, мальчик, просто повожу тебе холодной штучкой по животу. — Проговрил Раф тихо, бархатисто, выдавливая на датчик холодный гель. Холод, пусть и ожидаемый, все равно заставил Воланда резко вздрогнуть. Он отвернулся к окну и закусил изнутри губы. Он снова ушел в себя, в то глухое место, где не было ничего, кроме ожидания конца процедуры. — Дыши спокойно, Воланд. Видишь, в этом нет ничего страшного... — Бормотал доктор, водя датчиком по животу омеги. — Смотрим... структуры выглядят хорошо. Организм справляется. Лицо его было маской профессиональной сосредоточенности. Экран мерцал серыми тенями. Брюнет посмотрел в экран, ничего не понял из-за угла обзора, и отвернулся обратно, однако, краем глаза он успел уловить, как выразительные брови врача сначала непонимающе нахмурились, а потом взметнулись вверх, нарушая привычную невозмутимость, будто он увидел там что-то такое, что поразило его до глубины души. — Интересно дети пляшут... — Пробормотал под нос Раф под тяжелый вздох Воланда. — Угу... Вот как значит... Ритмичное... Хорошее... Соответствуеют... Угу... Молодец... Фагот искренне не понимал, что там бормотал Раф, но он не спешил уточнять, прекрасно зная, что тот все ему расскажет немного попозже. Врач продолжал во что-то всматриваться в сером экране и что-то бубнить себе под нос, альфа, не пониая его рассчетов, перевел все свое внимание не брюнета, который лежал с постным лицом и смотрел в окно. — Ну все, солдат, можешь вытираться и одеваться. – Заключил Раф, убирая датчик на место. — Структурно с органами малого таза все в порядке, — заявил он, и его голос впервые за весь прием прозвучал... почти одобрительно. — Восстановление идет увереннее, чем я ожидал. Значительно увереннее. Гормональный фон стабилизируется, ресурсы организма мобилизованы. Видимо, твой упрямый характер и тут помогает. — Он обратился к Фаготу, но глядя на Воланда. — Добавлю вам немного витаминов... — Он взял блокнот и начал быстро выводить своим острым почерком. — Гляди, через недельку другую на очередном приеме уже зубки будешь скалить. — Он снова посмотрел на Воланда, — да, солдат? Уголки губ Воланда дрогнули. Сначала почти неуловимо, потом тень улыбки, настоящей, живой, скользнула по его лицу. Он даже фыркнул — коротко, сипло, но это был безошибочно смех. Фагот замер, глядя на него. Он не видел этой улыбки так долго, что она показалась ему чем-то почти мистическим, чудом. Его собственное сердце сжалось от приступа такой острой, болезненной нежности, что перехватило дыхание. — Хорошо, — Раф оторвал листок и встал, его лицо снова стало непроницаемым. — Воланд, посиди тут, отдышись, застегни портки. А ты, — он кивнул Фаготу, — со мной. В регистратуру, подписать согласие на новую схему терапии. Раф сказал это от балды, чтобы просто был повод вывести альфу из кабинета и не взволновать омегу. Едва дверь кабинета закрылась, и они отошли на несколько шагов по коридору, как врач развернулся к нему. Его глаза, всегда такие пронзительные, теперь горели холодным огнем научного интереса. — Твой колючий мальчишка оказался гораздо сильнее, чем казался с виду. — Пробормотал Раф куда-то себе под нос. — Чего? — Переспросил Фагот, хмурясь. — Знаешь, в такой ситауции статистика обычно говорит об одном: высокий риск невынашивания, особенно многоплодной беременности. Организм под двойным ударом — психологическая травма и колоссальная гормональная перестройка. — Начал перечислять доктор, прекрасно видя, как туго соображает блондин. — Но тут... Тут оба эмбриона. Оба. Имплантация успешная, сердцебиение четкое, развитие соответствует сроку. Его тело, черт возьми, не просто выживает, оно ведет настоящую войну на два фронта и пока что побеждает. Между ними повисла минутная тяжелая пауза, шестеренки в мозгу альфы, медленно, но верно подводили его к нужной мысли. — Погоди. — Просипел Фагот внезапно пересохшим горлом. — Оба? Их, что два? — Да ты гений математики. — Махнул рукой Раф. — Близнецы, двойняшки точнее. — Выдохнул он, отчеканивая каждый слог. — Дизиготные. Два отдельных плодных яйца. Оба имплантировались и развиваются. — Повторил врач и покачал головой, и в его голосе прозвучало неподдельное, профессиональное восхищение. Фагот прислонился к прохладной стене, чувствуя, как мир плывет у него перед глазами. Сердце заходится диким танцем и эхом отбивает ритм в висках и шумом в ушах. Двойняшки. Не один, а двое. Две хрупкие жизни, две свечи, зажженные в кромешной тьме. — Черт возьми... — Выдохнул блондин, встряхивая головой, стараясь прийти в себя. — Ты точно уверен, что... Что двойняшки? — Абсолютно. Сам сначала не поверил, перепроверял. — Раф одобряюще похлопал его по плечу. — Волшебная у тебя палочка. Сразу двоих забацал. Молодец. — Не до шуток твоих, Раф. — Пробормотал долговязый, но поддевке его усмехнулся. Голос его был севшим. — Он... он ещё и улыбнулся, — прошептал Фагот, глядя в пустоту, все еще видя это редкое, выстраданное зрелище. — Я давно не видел его улыбки. — Солдат восстанавливается, — врач мягко сжал его плечо, и его губы дрогнули в редком, почти что отеческом жесте. — Нервная система потихоньку выходит из ступора. Скоро, глядишь, и правда, начнет зубки показывать, как раньше. — Он сделал шаг к кабинету, но обернулся, и его взгляд снова стал жестким, как сталь. — Держись своего курса. И помни главное: ни в коем случае не поддавайся, если вздумает просить о метке. Перекрыть старую травму новой сейчас — все равно что лить спирт на открытую рану. Адреналиновый всплеск, болевой шок, гормональная буря... Мы можем потерять все, чего добились. Еще рано. Фагот ломано кивнул, до сих пор не отойдя от новости. — Пойдем, папашка, заберешь своего ненаглядного. — Раф открыл дверь и пропустил альфу вперед. — И да. Про анализы не забудьте. Можете сдать прямо сейчас. — А мы... Мы поели перед выходом... — Внезапно вспомнил Фагот, когда взгляд его упал на талончик с анализом крови. — Могу предположить, что поели вы очень мало. Впрочем, все равно сдайте. Посмотрим с тем, что имеем. Если что-то будет не так, я вам позвоню, и ты привезешь своего ненаглядного натощак. — Пробормотал врач и зашел в кабинет. Блондин, сделав глубокий вздох и выровняв дыхание, зашел вслед за ним. Воланд сидел на кушетке, уже собранный и готовый покинуть это место. Их взгляды пересеклись, омега поднялся на ноги и, шагнув навстречу долговязому и буквально врезался в него, вжавшись всем телом в его грудь. Его руки обвились вокруг торса Фагота и сжались с такой силой, что тому на мгновение показалось, что треснут ребра. Он не просто обнимал. Он цеплялся, как человек, нашедший землю после долгого плавания в бушующем море. Альфа запоздало ответил на его объятие, оставляя на виске брюнета долгий поцелуй. — Ребятки, я жду приглашения на вашу свадьбу. — Муркнул Раф, смотря на сладкую парочку. — Обязательно, Раф, как только так сразу. — Выдохнул Фагот, позволяя Воланду спрятаться в нем, настолько это позволяла ситуация. — Пойдем, Воль, сдадим анализы и поедем домой. Мочу сдали быстро — успели первыми прорваться в туалет, а вот с кровью пришлось посидеть в очереди. — Пасту хочу... С креветками... — В шею пробормотал Воланд, когда человек перед ними зашел в кабинет. — Хорошо. Приедем домой, сделаю. Попробуем поесть. Обратная дорога из больницы прошла в ином ключе. Фагот все еще чувствовал на языке привкус больничного антисептика, спирта и ошеломляющих новостей, но в машине пахло иначе. Не страхом и потом, а тишиной. Не тягостной, а умиротворяющей. Воланд не вжимался в сиденье, не смотрел в окно с застывшим ужасом. Он сидел, слегка съехав к нему вбок, и его плечо было теплой, живой точкой соприкосновения, а не сжатым в комок напряжением. Молчание между ними было не гнетущим, а умиротворенным, наполненным отголосками только что пережитого — удивления Рафа, странной улыбки и этого внезапного, отчаянного объятия. Дом встретил их знакомым запахом — своим запахом. Фагот помог Воланду снять куртку, и тот, не говоря ни слова, направился в гостиную. Фагот, оставив на его макушке поцелуй, прошел на кухню и принялся за приготовление обеда — той самой пасты с креветками. Звуки шипения масла, аромат ченока и сливок медленно наполняли пространство, вытесняя больничный холод. Альфа не выходил с кухни, пока полностью не приготовил обед, но он слушал, как шебуршит там чем-то Воланд, и когда из уст омеги вырывалось тихое ругательство, на губах блондина невольно проступала тихая улыбка. Взяв одну тарелку, — Воланд бы все равно не съел целую, он вышел в гостиную и замер в пороге. Гнездо мигрировало. Оно переползло с кровати, как живой организм, и расползлось на полу у дивана — более обширное в этот раз, более небрежное и по-домашнему уютное. Это была уже не крепость-одиночка, а нечто иное. Фагот узнал в нем свою старую клетчатую рубашку, которую не мог найти неделю, и тот плед с оленями, что обычно валялся бесхозный в гостиной. Воланд не просто построил укрытие. Он инстинктивно собрал в него вещи, которые пахли ими обоими, создавая общее пространство. Блондин подошел с тарелкой, источающей соблазнительный аромат и присел на корточки у края гнезда, на самом его рубеже. — Держи, — он протянул тарелку Воланду. — Как ты хотел. С креветками. Воланд медленно перевел взгляд с экрана на блюдо. В его глазах не было отвращения, но была глубокая, неподдельная апатия. Он покачал головой, отвернувшись. — Но ты же просил, — мягко, без упрека, сказал Фагот. — Вот... Говорил, что хочешь... Воланд вздохнул, тяжелый вздох, полный непонятной даже ему самой тоски. Он снова покачал головой, словно не в силах объяснить, что даже желанное сейчас казалось ему несъедобным. Но потом его рука потянулась — не к тарелке, а к Фаготу. Он ухватил его за рукав и потянул к себе, к краю гнезда. Потом отодвинулся, освобождая место в самом сердце своего убежища, и похлопал ладонью по освободившемуся участку пледа рядом с собой. Фагот замер. Приглашение. Внутрь. В самое святилище, которое он до сих пор лишь оберегал снаружи. Сердце его пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что, казалось, было слышно в тишине комнаты. Он медленно, почти не веря, переступил границу и устроился рядом. Гнездо было уютным и до боли родным — оно густо пропахло озоном, миндалем и их смешанным мускусом. Воланд тут же придвинулся к нему вплотную, пристроив голову у него на плече, точно так же, как делал это прошлой ночью. Его холодная щека прижалась к шее альфы. И в этот миг Фагот все понял. Он не просто устал. Он не хотел есть сам. Он хотел... чтобы его покормили. Чтобы о нем продолжали заботиться этим простым, интимным жестом, который стал для них языком доверия, когда слова оказались бессильны. Фагот взял свою тарелку. Он не просто накрутил пасту на вилку; он поднес ее ко рту Воланда с той же выверенной осторожностью, с какой разминирует бомбу, где любое резкое движение — взрыв. Вилка была не инструментом, а продолжением его заботы. Воланд посмотрел на нее с недоверием, а потом медленно открыл рот,его губы едва коснулись металла. Он прожевал так же медленно, с закрытыми глазами, будто вкус был не просто едой, а первым глотком жизни после долгого поста. — Вкусно... Очень... — Выдохнул он, и это слово было теплым облаком на коже Фагота. Не признание, а констатация самого главного факта. — Особенно дома... Эти два слова прозвучали громче любого «я люблю тебя». Они значили: «Кошмар снаружи остался за дверью. Здесь, в этом гнезде, с тобой — мой единственный и настоящий мир». Фагот не ответил. Он просто поднес ему следующую вилку. Но теперь его движения стали еще более нежными, наполненными немым диалогом. После того как Воланд проглатывал кусок, альфа не сразу тянулся за следующим. Он проводил тыльной стороной пальцев по его щеке, смахивая несуществующую крошку. Большой палец задерживался на его скуле, легкое, едва ощутимое поглаживание. Он чувствовал, как под его прикосновением мышцы Воланда поначалу напрягались от неожиданности, а затем медленно, постепенно расслаблялись. Когда тарелка опустела наполовину, Воланд снова покачал головой, сигнализируя, что с него достаточно. Фагот отставил тарелку. Но вместо того чтобы встать, он обнял Воланда за плечи, притянул еще ближе и прижал губы к его виску. Не поцелуй, а долгое, дышащее прикосновение. Он чувствовал, как бьется пульс омеги под тонкой кожей, и этот ритм был уже не таким бешеным, как раньше. Воланд ответил на ласку движением, которое заставило сердце Фагота остановиться. Он повернул голову, и его взгляд на секунду встретился с серыми глазами — не пустой, а глубокий, вопрошающий. Затем он уткнулся носом в его горло, в то самое место, где пульс выдавал все тревоги и надежды альфы. Его губы, сухие и шершавые, прикоснулись к коже — не поцелуй, а скорее печать. Клеймо доверия, которое он ставил по собственной воле. Потом он провел кончиком носа вдоль его шеи, глубоко вдыхая, как будто стирая из памяти все чужие запахи и оставляя только один — свой, фаготов, запах безопасности. Альфа застонал тихо, сдавленно, и его руки инстинктивно сомкнулись на спине Воланда крепче. Это был первый за все это время осознанный, не спровоцированный страхом или болью, жест ласки с его стороны. — Вот так, родной. — Прошептал Фагот прямо в его волосы, его голос дрожал от переполнявших его чувств. — Садись удобнее. Они сидели, переплетясь в гнезде, как корни двух деревьев, переживших ураган. Телевизор мерцал, отбрасывая на стены и их лица призрачные, танцующие тени. За окном медленно смеркалось, синева осенних сумерек поглощала город, но здесь, в центре их гнезда, было тепло и светло. Свет исходил не от лампы, а от этой хрупкой, почти невыносимой близости. Фагот чувствовал под ладонью каждый позвонок Воланда, каждый вздох. Это не было исцелением — раны были еще слишком свежи и глубоки. Но это была передышка. Перемирие, заключенное с самим миром. И в тишине, нарушаемой лишь ровным дыханием Воланда и биением двух сердец, Фагот впервые за долгие недели позволил себе поверить, что они смогут. Просто смогут.