Война на два фронта

Следующие несколько дней текли в ритме тихого исцеления, будто сама жизнь вокруг них затаила дыхание. Утро начиналось с того, что Фагот просыпался от ощущения на себе пристального взгляда. Воланд уже бодрствовал, лежа на боку и подперев голову рукой, его темные пряди падали на лоб. Он не просто смотрел — он изучал: следы усталости на лице Фагота, линию его плеча, рисунок вен на руке. Его взгляд был не пустым, а тяжелым, насыщенным невысказанными мыслями. Альфа замирал, позволяя этому молчаливому диалогу длиться, и лишь когда в глазах Воланда появлялась тень усталости, он притворялся, что только что проснулся, и встречал его взгляд прищуренными от «сна» глазами. Их дни были наполнены немыми ритуалами, ставшими новым языком их общения. Фагот читал вслух, низкий голос заполняя тишину, а Воланд сидел рядом, укутанный в плед. Его рука, холодная и легкая, как осенний лист, сама находила ладонь альфы и ложилась поверх нее, не сжимая, а просто касаясь — проверяя связь, подтверждая присутствие. Они смотрели фильмы, и Воланд все чаще делал короткие, односложные комментарии, вырывавшиеся наружу помимо его воли. «Глупость». «Предсказуемо». И однажды, глядя на экран, где герой ел пасту, он тихо, почти беззвучно, сказал: «А у тебя... получается вкуснее». Фагот понял, что речь о их недавнем обеде, и его сердце сжалось от такого простого и такого ценного признания, хотя казалось бы, как он понял по картинке, что его блюдо вкуснее того ресторанного? Именно в этот момент хрупкого равновесия в их жизнь снова вошла Гелла под именем Лин. На этот раз Воланд не зарывался в гнездо с головой. Он сидел, скрестив ноги, на диване, и когда она вошла, кивнул ей в знак приветствия. Его поза была все еще закрытой, но не враждебной. — Здравствуйте, Воланд, — Гелла заняла свое привычное кресло. — Вы выглядите... более осязаемым. Он хмыкнул, коротко и почти неслышно. Прогресс. — Давайте снова поговорим о вашем альфе, — начала она, как всегда, осторожно. — Как он проявляет заботу сейчас? Что из того, что он делает, заставляет вас чувствовать... что вы в безопасности? Воланд помолчал, его пальцы теребили край пледа. — Рука, — сказал он наконец. — На животе. Теплая. И... кормит. С ложки. Иногда. — Он замолчал, подбирая слова. — Я... хочу сказать «спасибо». Но не могу. Выходит... «не надо». — А что бы вы обычно делаете вместо «спасибо»? — Мягко спросила Гелла. Воланд задумался, его взгляд стал отсутствующим. — Либо бурчу что-то... Либо... ничего, либо... Прижимаюсь... — Он сказал это так тихо, что было едва слышно. — Просто. Чтобы он знал... — Это и есть самый искренний ответ, Воланд. Язык тела часто честнее слов. Она позволила паузе повиснуть в воздухе, а затем плавно перевела разговор. — А что вам нравилось в нем раньше? До всего. Что привлекло? На сей раз ответ пришел быстрее, будто он уже продумывал его. — Он никогда не пытался меня «переломить», — вновь повторил Воланд, его голос стал чуть громче, обретая привычную дерзкую окраску. — Все альфы вокруг... они либо лебезили, либо давили. А он... просто ждал. Стоял и ждал, как упёртый баран... Он... ухаживал, — это вырвалось из уст омеги тихо и неуверенно. — Я боялся, что... Этими ухаживаниями он просто... затупляет мою бдительность, чтобы... — он сглотнул, — воспользоваться... А он... Не знаю. Может, на это и был расчет... Чтобы я сам... Я думал, он... Думал он испортит мою жизнь, а... Получилось... Что я испортил его... — Почему вы думаете, что испортили его жизнь? — Тихо спросила девушка. Воланд поднял на нее такой взгляд, что говорил сам за себя. Он не стал отвечать. Фыркнул и отвернул голову. Гелла горько улыбнулась, но тут же лицо озарилось маской профессионализма. — Знаете, Воланд, сильные натуры редко сходятся в страсти, рожденной из борьбы за доминирование. Они сходятся в уважении, которое похоже на вызов. И что-то мне подсказывает, что ваша история началась именно с вызова. Брюнет бегло глянул на нее, но никак не прокомментировал. Гелла не давила, она ждала. И дождалась. Воланд продолжил. — На задание поставили... Он хотел защитить, пока еще... Пока еще можно было... А я... Заязвил. А он... Вместо того, чтобы отвернуться, принес кофе... Вкусный... Из кофейни... Извиняться начал за то, в чем не был виноват... Я думал... Что за дурак... — Омега тяжело вздохнул и, подогнув ноги в коленки, снова обнял их, пристроив на них подбородок. — Совсем идиот... искренний... Упертый... Он замолчал. Девушка не стала настаивать на продолжении, но светлые брови ее чуть сдвинулись вместе, словно думая, как можно было бы подать следующий вопрос. — Воланд, позвольте задать вам глубоко личный вопрос, вы можете на него не отвечать. До всего случившегося... вы думали когда-нибудь о том, чтобы завести детей? В принципе. Или с ним. Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Омега замер. Мысль о детях всегда была чем-то абстрактным, далеким будущим, туманным «когда-нибудь». Сейчас же она ударила по свежей, незажившей ране. Но вместо боли пришло странное ощущение... щемящей пустоты. Не потому, что он этого не хотел. А потому, что та тварь чуть не отняла у него саму возможность этого хотеть. Он сглотнул и неопределенно пожал плечом, отгораживаясь от нахлынувших чувств. — Не думал... не... не думал, — пробормотал он. — Это было... не сейчас. Когда-нибудь. Может быть. Разговор продолжился, но стал более общим, и вскоре Гелла, видя его усталость, мягко завершила сеанс. *** Вечером Фагот разбирал на полке книги, пытаясь навести подобие порядка. Из ванной донесся приглушенный звук — рвотные позывы, потом шум воды. Фагот нахмурился, но не пошел проверять, давая Воланду пространство. За дверью ванной Воланд, опершись о раковину, смотрел на свое бледное отражение в зеркале. Вода стекала с его подбородка. Опять. Утром. Вечером. Каждый день. Он провел мокрой ладонью по лицу, пытаясь отогнать слабость. Но мысли, обычно вялые и медленные, вдруг закрутились с неожиданной скоростью, выстраиваясь в четкую, неумолимую цепочку. Тошнота. Не отравление. Не стресс — от стресса не рвет неделями подряд, почти в одно и то же время. От стресса болит голова, пропадает сон. А это... это другое. Он вспомнил свой разговор с Лин. Ее вопрос, от которого он тогда отмахнулся. «Дети». Слово, которое он не допускал в свои мысли, потому что за ним следовала стена боли. Но сейчас боль отступила, уступив место холодной, почти клинической ясности. Раф. Он смотрел анализы. Говорил про «гормональную перестройку». Сказал, что организм крепкий. Выписал витамины... Воланд закрыл глаза, прислушиваясь к своему телу. К той странной, тянущей тяжести внизу живота, которую он списывал на последствия травмы. К болезненной чувствительности груди. К этому изматывающему, регулярному недомоганию. Наша течка. — Обжигающее воспоминание пронеслось в мозгу — три дня забвения, жара, их спутанные тела, их взаимные признания, вырванные страстью и инстинктом. — Я не вспомнил про таблетки. Не вспомнил потом. Не до того было. А он... Какого черта не сказал, если... Черт. Черт. Фагот. Его альфа. Который смотрел на него таким взглядом. Который клал руку ему на живот с какой-то особой, не просто успокаивающей, а... охраняющей нежностью. Который молчал, когда Раф говорил о «стабильности» и «закреплении». Который знал. Который, должно быть, знал с самого начала. Он открыл глаза. В зеркале на него смотрела не сломленная жертва, а человек, собирающий пазл. Все детали вставали на свои места с пугающей, железной логикой. И самая главная деталь — он знал, с абсолютной, не требующей доказательств уверенностью, что та тварь не могла ничего в нем оставить, потому что тот тупо не успел кончить. Да и его организм, его инстинкты, вероятнее всего, отторгли бы это на физиологическом уровне. Это могло произойти только с Фаготом. Только с ним. Воланд судорожно приложил руку к своему животу – так, как обычно делал это Фагот, когда он притирался вечерами на диване, смотря очередной смазливый сериал, или же ночью, когда ложились спать. Твою мать. Сколько? Сколько прошло? Месяц? Нет. Больше. Черт. Он знал. Не мог не знать. Какого черта он молчал все эти недели? Брюнет осторожно осел на край ванны. Перед глазами потемнело от осознания положения. Сердце дико колошматило, отдаваясь эхом в ушах и висках. Так. Спокойно. Если это правда... Это... Наш... Ребенок. Ребенок этого идиота. — Воланд тяжело вздохнул и ополоснул лицо ледяной водой, желая прийти в себя. Мысли судорожно продолжали виться в голове. — Какого черта он молчал? Какое право он вообще имел не говорить? Это не его тело, чтобы решать кого вынашивать. Черт. Придурок. И сколько он планировал молчать? До конца? До родов? Твою мать, у всех так, да? Работать не начали, а уже ждут ребенка. Пиздец. Комедия года, блять... Воланд нервно усмехнулся. Ты сам виноват. Сам не вспомнил про таблетки. Сам виноват, что приперся к нему в течку. Ты сам на него запрыгнул. Сам раздвинул свои поганые ноги... Но какого ж хуя он молчал, если знал все это время?.. Он вышел из ванной, его ноги сами понесли его в зал, к тому спокойному, сильному силуэту, склонившемуся над книгами. Брюнет подошел и обнял его сзади, прижавшись лбом к его спине, впитывая его тепло и запах — запах правды, которую тот так старательно скрывал. Он чувствовал, как под его щекой напряглись мускулы. — Ну как ты? — Тихо спросил Фагот, и его голос был таким родным, таким обманчиво спокойным. — Ничего, — выдавил Воланд, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Он медленно повернул Фагота к себе, заставив того посмотреть ему в глаза. В этих синих, некогда таких ясных глазах, теперь плескалась буря — страх, надежда, ярость от собственной уязвимости, злость. Фагота окатило ледяной водой. Столько эмоций в один момент он боялся больше никогда не увидеть в этих двух озерах. — Скажи честно, — его пальцы впились в рукав футболки альфы, не чтобы удержать, а чтобы не упасть. — Только не ври. Я... я в... у нас ребёнок, да? Если да, какого черта ты молчал? Фагот не смог солгать. Он не смог даже промолчать. Он просто кивнул, медленно и тяжело, его взгляд был полон вины и страха. Воздух вырвался из легких Воланда коротким, прерывистым выдохом. Так и есть. Он отвел взгляд, пытаясь осмыслить этот факт. Один. Внутри него жил один. Часть его, часть Фагота. Та самая, зачатая в те дни страсти, что казались теперь таким далеким, почти мифическим раем. — И... как он? — Тихо спросил он, почти неосознанно, его рука сама потянулась к его собственному животу. Вновь, как в ванной. Желание ругаться испарилось также незаметно, как и появилось. Фагот видел, как тот пытается принять эту новость, как его ум, всегда такой острый, строит новую реальность вокруг этого единственного эмбриона. Он сглотнул. Теперь или никогда. — Он... — Блондин начал и замолчал, подбирая слова. Не решался. — Их двое, Воланд. Слово повисло в воздухе, неподъемное, невероятное. Омега отшатнулся, будто от удара. Его взгляд помутнел, он смотрел сквозь Фагота, внутрь себя, в то изможденное тело, что боролось за каждый глоток воздуха. А внутри... Внутри шла война на два фронта. Две крошечные искры против всего ада, что обрушился на него. И они... выстояли? Ебаный-отхлебаный... Двое? Они... После всего... Осознание накатило тяжелой, оглушительной волной. Это не была радость. Это было потрясение, смешанное с глубочайшим, животным уважением к собственному телу, к той силе, о которой он и не подозревал. Его колени подкосились, и он едва не рухнул, но Фагот мгновенно подхватил его, усадив на край дивана и не отпуская рук. — Двое, — на этот раз это прозвучало не как вопрос, а как констатация невероятного факта. Его голос был плоским, лишенным эмоций, потому что все они бушевали внутри. — Близнецы? — Двойняшки, — Фагот снова кивнул, его большие ладони продолжали сжимать ледяные пальцы Воланда. Воланд отвел взгляд, его пальцы сжались в кулаки, потом разжались. Он снова посмотрел на Фагота, и в его глазах уже не было недоумения, а была тяжелая, взрослая ясность. — И ты... все это время знал. И молчал?! — То что их двое я узнал недавно... На узи... Я боялся, — выдохнул Фагот, и это была чистейшая правда, вырвавшаяся из самой глубины. — Любое потрясение... Раф сказал, что любой стресс мог... Я не мог рисковать. Ни тобой. Ни ими. — Ты должен был сказать, — голос Воланда дрогнул, но не со злостью, а с горьким упреком. — Это мое тело. Моя... их жизнь. Ты не имел права решать один. — Я знаю, — Фагот не стал оправдываться. Он принял удар. — Прости. Я не видел другого пути. Ты был... как стекло... Такой хрупкий... Сломленный... Я боялся дотронуться, ляпнуть что-то не то... боялся, что ты рассыплешься. Омега слушал, его грудь тяжело вздымалась. Он видел это — собственную хрупкость, отчаяние в глазах Фагота, его попытки быть сильным. Гнев боролся в нем с пониманием, а под ними — дикое, первобытное изумление перед фактом двойни. — Двое, — он снова произнес это слово, и теперь в нем звучал отзвук чего-то, что могло бы стать гордостью. Он сделал шаг вперед, его рука снова нашла Фагота, не для объятий, а чтобы держаться, как за опору. — И они... крепкие? После всего? — Раф сказал, что они закрепились. Что это... чудо. Что они... Справляются... — Фагот осторожно обнял его, чувствуя, как тот не отталкивает, а, наоборот, ищет опору. — Ты сильный. Сильнее, чем мы думали... Прости, что... Что усомнился в том, что... Что ты не справишься... Я бы сказал сразу... Но я боялся... Ждал, когда ты... Немного окрепнешь. Воланд закрыл глаза, прижавшись лбом к его плечу. Двое. Не один ребенок, а двое. Два будущих человека, два свидетельства их любви, их страсти, их общей воли к жизни, проросшие сквозь самое пекло. Это было слишком огромно, чтобы осознать сразу. Но это была правда. Их общая, тяжелая, пугающая и дарующая надежду правда. Гнев, обида, упрек — все это было, но сейчас их перекрывало нечто большее. Измученная душа Воланда цеплялась не за прошлые ошибки, а за единственный якорь — за этого человека, который, пусть и неидеально, пусть и ошибаясь, боролся за него. — Больше никогда не молчи, — тихо, но очень четко сказал он, его губы коснулись фаготовой майки над ключицей. Это был не поцелуй, а печать. Обет. — Что бы ни было. Какой бы абсурд это ни был... — Немного помолчав, он продолжил еле слышно. — Если бы не ты, я бы так и валялся никакой... Я бы загнулся нахрен... — Мы справимся, Воль... Со всем справимся... — Фагот, прижал его крепче, и в его объятии была клятва. Он провел ладонью по его спине, по выступающим позвонкам, чувствуя, как под его прикосновением то напряженное тело наконец начинает медленно, по крупицам, расслабляться. Он прикоснулся губами к его виску, к влажным от слез ресницам, и прошептал: — И пусть мы самая дурацкая пара в мире. Пусть все получилось спонтанно. Я хочу этих детей. Тебя хочу. Они сидели так несколько минут, в тишине, нарушаемой лишь их дыханием. И Фагот чувствовал, как Воланд постепенно расслабляется, его дыхание выравнивается, а пальцы, вцепившиеся в его футболку, наконец разжимаются. Но когда альфа попытался осторожно отстраниться, чтобы посмотреть ему в лицо, он наткнулся на сопротивление. Воланд не отпускал его, а его взгляд, упершийся в грудь долговязого, стал пристальным и анализирующим. — Ты все еще напряжен. Что ещё ты хочешь мне сказать? — Тихо, но отчетливо произнес Воланд. Его голос был хриплым от пережитого, но в нем не было обвинения — лишь усталая, хирургически точная констатация. — Говори. Что еще? Сердце блондина упало. Он надеялся отложить это, дать им хоть немного передышки, но Воланд, как всегда, видел его насквозь. Он медленно выдохнул, отводя взгляд в сторону, в безопасную пустоту стены. — Лин... — Начал он, и имя прозвучало чуждо и неестественно на его языке. — Это... Это Гелла. Он сделал паузу, давая имя просочиться в сознание. Воланд не дрогнул, но Фагот почувствовал, как замерло дыхание омеги у его шеи. — Она... Прости, — выдохнул он, и эти слова были похожи на вырывающийся из груди сгусток стыда и вины. — Я позвонил тогда, сорвался… Я... Я не знал, как тебя вытащить, как тебе помочь и... Я... позвал единственного человека, которому мог доверить самое ценное. Он ждал всего: ледяного молчания, взрыва гнева, нового, еще более глубокого отчаяния. Но реакция Воланда оказалась иной, куда более сложной и не объяснимой. Тот медленно, будто против воли, откинулся на спинку дивана, его лицо озарилось не яростью, а... горьким, исчерпывающим пониманием. Он провел длинными пальцами по лицу, смахивая несуществующую пыль усталости, и тихо, беззвучно фыркнул. Это была не насмешка. Это было смирение перед абсурдной и безжалостной логикой их ситуации. И правда самые ебанутые... Ну, какой же он идиот... Но... Блять, старался... Не бросил... После всего... Ради... — Гелла... — Повторил он имя, пробуя его на вкус. И вдруг его голубые глаза, все еще влажные и покрасневшие, встретились с серыми. В них читалась целая вселенная противоречивых чувств: жгучее унижение от того, что его растерзанную душу, все его потаенные страхи и слабости, все это время видела и слышала сестра его альфы; и — парадоксальным образом — острая, до боли щемящая благодарность. Благодарность за то, что в тот кромешный ад Фагот не бросил его одного, не уперся в своем молчаливом стоицизме, а нашел в себе силы позвать того, кто действительно мог помочь. — Конечно, — прошептал он, и его губы дрогнули в подобии улыбки, в которой не было ни капли веселья. — Я... я думал, ее голос... он был таким навязчиво знакомым. И манера задавать вопросы, сводящая с ума... Так значит, все это время... твоя кровная родственница... вытирала мои сопли и выслушивала... все это? — Он снова провел рукой по лицу, и этот жест был полон такого бессилия и такого прощения одновременно, что у Фагота перехватило дыхание. Воланд смотрел на него, и его взгляд был чистым, без прикрас. — Идиот, — тихо выдохнул он. Но в его голосе не было ни капли яда или злобы. Была лишь бесконечная, выстраданная усталость и что-то похожее на нежность. — Дважды идиот. Сначала возомнил, что должен тянуть все в одиночку... а потом, когда выгорело, позвал на подмогу свою сестру. — Он покачал головой. — Это... так на тебя похоже... Идиот... Он снова потянулся к нему, но на этот раз не искал опоры, а предлагал ее. Его рука легла на щеку альфы, прохладная и легкая, заставляя того встретиться с его взглядом. Их лбы соприкоснулись. — Все, — прошептал Воланд, и его дыхание смешалось с дыханием альфы. Это был не упрек, а приказ. И обещание. Самый главный договор. — С этого момента... никаких секретов. Никаких решений за спиной. Мы... все решаем вместе. Все. Понял? Пусть, я позволил надругаться над собой... Пусть, ты отрезал этому мужику член за это, — омега истерически усмехнулся над этим, на самом деле этот факт что-то грел внутри него. Этот дурак вступился за него, отстоял его невинность, вытаскивал из того ужасного состояния... — Пусть, Гелла, она мне нравится. Пусть, ты так по-идиотски обрюхатил меня... Пусть, двойня... Мать твою... Пусть, случается всякое дерьмо, но не ври мне. Даже намеренно, чтобы обезопасить меня от чего-то... Твои дети, блять, пережили насилие, ты ебанись, какие они упертые... Хуже, чем мы с тобой вместе взятые... Фагот в чувствах хрипло засмеялся и закрыл глаза, ощущая, как последний, самый тяжелый камень вины, который он таскал в груди все эти недели, наконец сдвинулся с места. Он не рассыпался, но перестал давить так невыносимо. Он кивнул, касаясь лбом лба Воланда. — Обещаю. Какое бы дерьмо не происходило. Дорога вперед была неизвестной и пугающей. Но впервые с того самого кошмарного дня они стояли на ней по-настоящему плечом к плечу — без масок, без тайн, всего лишь два израненных человека, нашедших в себе силы доверять друг другу снова.