Война на два фронта

Солнце уже не робко пробивалось в щели, а уверенно заливало спальню золотым светом. Фагот проснулся от знакомого давления со стороны. Воланд ворочался, пытаясь найти удобную позу. Его движения были другими — более плавными, осознанными, будто он постоянно помнил о новом, незримом грузе. — Неудобно? — Голос Фагота был хриплым от сна. Его рука, не глядя, легла Воланду на бедро. — Твои дети мне мешаются, — буркнул Воланд, зажмуриваясь. Он все никак не мог привыкнуть к тяжести внизу и непонятного ощущения заполненности. — То еды им подавай, то в туалет бегай . Фагот улыбнулся, широко и глупо, как делал это все последние недели, стоило Воланду проявить хоть каплю своего старого яда. Он приподнялся на локте и посмотрел на него. На его живот, под тонкой тканью майки, угадывался четкий, круглый бугорок. Еще маленький, но уже неоспоримый. Налитой, плотный. Фагот не удержался и положил на него ладонь. — Ты еще надавить решил, чтобы я точно в кровть напузырил.., — проворчал Воланд, но не оттолкнул его руку. Наоборот, его собственная ладонь накрыла фаготову, прижимая ее сильнее. Это был их утренний ритуал. — С туалетом ты уже как-нибудь сам справишься, а вот с завтраком могу помочь. — Промурчал заспанно Фагот, прижимая брюнета ближе к себе и утыкаясь носом ему в висок. — Что хочешь? Сырники? Яичницу? Овсянку? Воланд издал задумчивый звук. — Сырники. С мёдом. И... кетчупом. Фагот даже не повёл бровью. Он лишь кивнул и потянулся на кровати, чувствуя и слыша, как хрустит позвоночник. За эти три месяца он пережил и торт «Наполеон» с селёдкой, и сгущенку с солёными сухариками. Кетчуп к сырникам казался ему почти диетической прихотью. На кухне царил хаос, ставший новой нормой. Фагот, стоя у плиты, ловко управлялся со сковородкой, чайником и кофемашиной одновременно. Воланд, сидя на стуле и задумчиво смотрел на сильную спину альфы. Брюнет думал о том, что долговязый снова уйдет, оставит его одного с целой стаей внутри, как ему ничего не захочется делать, что как хатико будет сидеть и ждать его возвращения. Когда альфа поставил перед ним тарелку, Воланд съел три сырника с мёдом, потом один, с гримасой, обмакнул в кетчуп, скривился и отодвинул тарелку. — Печенье хочешь? — Без тени удивления спросил Фагот. — С тмином, — выдохнул омега, откидываясь на спинку стула и закрывая глаза. Усталость накатывала на него внезапно, как приливная волна. Долговязый посмотрел на часы. Ему пора было на работу. Он помог брюнету перебраться в кровать, укутал его в одеяло, поинтересовался, что ему купить и, как всегда, получив невразумительный ответ, наклонился и поцеловал Воланда в макушку. — Постараюсь быть пораньше. Гелла придёт в десять. Воланд лишь кивнул, уже почти спящий. Его рука снова легла на живот, защищая, успокаивая. Фагот на секунду задержался, глядя на него и медленно втягивая в себя его сладостный аромат, что раскрылся еще ярче, глубже, потом взял сумку и вышел, оставляя в квартире тишину, нарушаемую лишь ровным дыханием его омеги и двух растущих внутри него жизней. *** Воланд проснулся от того, что его собственный мочевой пузырь выдал ему безоговорочный ультиматум. Он с неохотой вылез из гнезда, которое теперь напоминало не столь крепость, сколько опорный пункт на долгой войне с гравитацией, и поплелся в ванную. По пути он поймал свое отражение в темном экране телевизора — силуэт с до сих пор непривычным округлым изгибом впереди. Он остановился, повернулся боком. Да, не галлюцинация. Самый настоящий, твердый живот, выпирающий под мягкой тканью его — вернее, фаготовой — футболки. Он мягко ткнул в него пальцем. В ответ изнутри пришел легкий, едва уловимый спазм, словно кто-то нетерпеливо отмахнулся от назойливой мухи. — Уже бузите, — пробормотал он беззлобно, продолжая свой путь. — Характером в отца. Надоедливые. Вернувшись, он подошел к окну, раздвинул жалюзи и уперся лбом в прохладное стекло. Внизу кипела жизнь, доносился гул машин, крики детей. Он чувствовал себя заключенным в самой безопасной и самой душной из золотых клеток. Его мир сузился до размеров этой квартиры, а мир Фагота снова расширился до масштабов всего города, до чужих преступлений и срочных вызовов. Он потянулся, и спина наградила его тупой, ноющей болью, новой постоянной спутницей. Беременность оказалась не благостным ожиданием, а довольно меркантильным и физиологичным процессом. Его тело, едва оправившись от одного удара, подверглось другому, и теперь ворчало и бунтовало на каждом шагу. Ровно в десять раздался звонок в домофон. Воланд нажал кнопку, не спрашивая «кто там». Их ритуал был отлажен. Он стоял и ждал, пока не раздался стук в дверь — тихий, но настойчивый, будто проверяющий, на посту ли он. Когда она вошла, от нее пахло свежим воздухом и выпечкой. Воланд с наслаждением вдохнул аромат, и на мгновение ему показалось, что он чувствует не просто булочки, а сам ветер за стенами этой квартиры. — Ммм, это все мне? Смотри, орава у меня большая. Братец твой на славу постарался, — пробурчал он, глядя на ее пакет с вожделением, в котором пряталась знакомая тоска по нормальной, «внешней» жизни. Девушка тихо засмеялась и, разувшись, прошла вместе с брюнетом на кухню. — Знаю, — Гелла поставила сумку. — Поэтому я взяла целый пакет круассанов. — М, круассаны. Твой братец любил подкармливать меня шоколадными, — внезапно вырвалось у Воланда. Теплые воспоминания их «прошлой» жизни, когда еще не было всех этих проблем, ноющей поясницы и преследующей тошноты, накатили волной. Тогда этот долговязый идиот был просто его назойливым напарником, а не альфой, чье отсутствие физически ломило кости. — Ну, извини, как раз шоколадных и не было, — пробормотала Гелла, садясь за стол, но взгляд ее стал внимательнее. Она уловила ностальгическую нотку в его голосе. Уголок его губ дрогнул. С ней он мог позволить себе эту почти-улыбку. Потому что она была его спасательным кругом, брошенным ему ее же братом в самый темный час. Сеанс начался не сразу. Сначала был немой ритуал: они налили себе чай и перешли в гостиную на диван. Воланд устроился поудобнее, подложив под поясницу специальную подушку. Солнечный луч лег между ними, как третий, безмолвный участник. — Ну как? — Наконец начала Гелла, делая первый глоток горячего напитка. — Что нового в твоей личной саге о заключении? — Скучище, мухи дохнут, — отрезал Воланд, глядя в окно, за которым так просторно и опасно жил весь мир Фагота. — Тошнит, особенно, когда Фагот уходит. Не просто так, а... сжимает все внутри. Спина ноет. Двое неизвестных личностей внутри устраивают дискотеки — давят на мочевой. А мой альфа... — Он замолчал, его пальцы принялись теребить бахрому на пледе, выдергивая одну нитку за другой. — Твой альфа? — Мягко подтолкнула Гелла, давая ему пространство либо продолжить, либо замкнуться. — Он до сих пор не переметил меня, — выпалил Воланд, и его голос прозвучал неожиданно громко и срывающе в тишине комнаты. Он смотрел на нее, и в его голубых глазах плескалась не ярость, а уязвимость и недоумение раненого зверя. — Чужую вонь до сих пор ношу, а его... его нет. Я что, все еще хрустальная ваза? Все еще рассыплюсь, стоит ему только прикоснуться? Я же... я уже не сломанный. Я... крепкий. — Он с силой провел ладонью по животу, как бы доказывая это в первую очередь себе. Гелла поставила кружку, ее взгляд был спокоен и профессионально-добр. — Воланд, метка — это не гипс, который накладывают на трещину, чтобы та срослась. Это... финальный акт, когда все предыдущие акты уже отыграны. Ритуал доверия, который требует силы от обоих. Ты уверен, что ты готов? Не твое тело, которое, да, стало крепче. А ты. Вся твоя сущность, которая кричала о нарушении границ. Он отвел взгляд, его пальцы сжали бахрому покрывала так, что костяшки побелели. — А он? Может, он не хочет? — В его голосе прозвучала тень старой, детской обиды, такой же острой, как в тот день, когда он проснулся один в первый, когда блондин вышел на работу. — Может, я ему не нужен? Может, он со мной только из-за этой оравы... — Он махнул рукой на свой живот, и голос его дрогнал. — Из-за долга. — Фагот? — Гелла мягко покачала головой, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на жалость, но не унизительную, а понимающую. — Он хочет тебя защитить. От всего. В том числе и от возможной боли, от любого намека на принуждение. Он дает тебе время. Вернуть себе свое тело, пожить в нем, привыкнуть к его новым очертаниям, присвоить его себе заново. Прежде чем снова его кому-то доверить. Даже ему. Воланд тяжело вздохнул. Логика была железной, и он ее ненавидел. Он ненавидел это ожидание, эту неопределенность. — Время... — Он фыркнул. — А сам это «время» проводит где угодно, только не здесь. Притаскивает на себе целую парфюмерную лавку — дешевое кофе, одиночество, пот, иногда чужая кровь и порох... — Он посмотрел на Геллу, и в его глазах вспыхнул знакомый огонек, смесь раздражения и театральности, за которой прятался настоящий страх. — Так и хочется устроить ему концерт по заявкам: «Обрюхатил, лишил воли, запер в четырех стенах, а сам шляется! Гуляет!» Гелла не сдержала улыбки. Она видела этот спектакль насквозь, но он был прекрасен. — Поздравляю, ты вступил в фазу «обустройства гнезда». Точнее, наблюдаешь за ней со стороны. Для Фагота сейчас его работа — не карьера. Это инстинкт. Он строит. Создает безопасность, стабильность, тыл. Каждый час на работе для него — это кирпич в стене будущего для вас всех. Эти «чужие запахи» — просто запахи стройки. Он не шляется. Он охотится за ресурсами для своей стаи. Попробуй посмотреть на это так, — проговорила она, следя, как брюнет неосознанно поглаживает себя по животу, будто успокаивая не только детей, но и свою тревогу. — Ну, ты также можешь сказать ему об этом и прямо, что тебе не нравятся эти ароматы. Что ты хочешь, чтобы он пах тобой. Она тяжело вздохнула, отставляя чашку и смывая с себя маску терапевта. — Я знаю, каково это, Воланд, — ее голос стал проще, роднее. — Он приходит домой с работы, уставший, провонявший внешним миром, который тебе напоминает, что его мир гораздо больше, чем ваш. Что там есть что-то, что может его у тебя отнять. Это пройдет. На четвертом месяце станет полегче. — Ну да, тебя же у нас в этой семейке на пару месяцев раньше обрюхатили... — Бурчал Воланд, тяжело вздыхая. — Только у тебя не двое... У тебя, наверное, не так болит спина. — Подожди немного, они еще подрастут, начнут пинаться, и вот тогда можешь попрощаться со спиной окончательно, — девушка мягко засмеялась, пытаясь снять напряжение. — Да из нас двоих это я выгляжу, как на пятом месяце, а не ты, — выдохнул голубоглазый, уставше посмотрев на сестру альфы. Та протянула ему круассан. Он не сразу, но принял его, машинально откусив кусок. — И тошнит, но вместо того, чтобы худеть, толстеешь. Несправедливо. Гелла мягко засмеялась. — Вот они, прелести беременности, — проговорила она, похлапывая брюнета по плечу. — В общем... мне не понравилось быть беременным, — пробурчал Воланд, но, вопреки своим словам, его ладонь легла на живот ласково, почти нежно, успокаивая непонятное волнение внутри. Он смотрел в потолок, и его лицо смягчилось на мгновение, будто он прислушивался к чему-то, что знал только он. Немного помолчали. Тишина была густой, насыщенной невысказанным. — Знаешь, когда он уходит... — Голос Воланда стал тише, исповедальным, — мне постоянно кажется, что я обуза для него. Что он пропадает на работе не потому, что работа этого требует, а потому, что ему просто тяжело со мной... Со всем этим, — он обвел рукой себя и пространство вокруг. — С моими истериками, с этой меткой, с необходимостью быть постоянно начеку. — Ты же знаешь, что это не так, — так же тихо ответила Гелла, отбрасывая весь профессионализм. — Скажу тебе по секрету, твой аромат сейчас для него — как сильнейший наркотик. Он сам не хочет ходить на эту работу, но обязан. Чтобы ты и ваши малявки ни в чем не нуждались. Чтобы та стена, которую он строит, была самой высокой и надежной. — У него работа такая... что он может попасть под шальную пулю и не вернуться, — это прозвучало уже не бурчанием, а почти шепотом, полным обреченности. Воланд закрыл глаза, и Гелла увидела, как напряглись его пальцы на животе. — Хотя я понимаю, что он пока что в основном сидит в кабинете и заполняет бумажки... Но все равно... На выезды-то он выезжает... на задержания... Все равно иногда доходит до мокрухи... И я тут сижу, как дурак, жду. Просто жду. И боюсь. Каждый раз, когда он задерживается. Он не плакал. Слез не было. Но в его голосе, в том, как он сжался на диване, была такая безоружная, детская уязвимость, что Гелла на мгновение потеряла дар речи. Это была не ревность и не каприз. Это был чистый, животный страх потерять своего альфу. Тот самый страх, который гнал Фагота на работу, чтобы обезопасить их, и который съедал Воланда изнутри, пока он ждал его дома.