Война на два фронта

Ключ щелкнул в замке ровно в половине девятого — скучный, предсказуемый, дотошный фаготский перфекционизм. Воланд, сидевший в центре своего гнезда с книгой, которую он не читал уже минут сорок, лишь краем глаза проводил фигуру, входящую в прихожую. Фагот разулся и вошел, завешенный пакетами с провизией, как вьючное животное. От него пахло морозным воздухом, пыльными протоколами и чужими проблемами. Он молча прошел на кухню, послышался стук пакетов о столешницу, скрип открывающегося холодильника. Омега не шелохнулся, делая вид, что погружен в чтение. Он лишь напряг все обоняние, анализируя воздух, как сыщик — место преступления. Да, сегодняшний букет был особенно богат: нота остывшего кофе из автомата, верхние — пот и нервное напряжение, и устойчивый шлейф... женских духов. Слабый, но явный. Цветочный. Дешевый. Блондин вернулся из кухни, скинув куртку. Он стоял в дверях гостиной, огромный и уставший, его светлые волосы были растрепаны, а на лице застыла маска привычной усталости. — Я дома, — его голос прозвучал глухо, выдохнуто. Воланд медленно, с театральным равнодушием, перелистнул страницу. Он не поднял глаз. — Кого это домой занесло? — Его голос был ровным и холодным, как лезвие. — Нового аромата для своей коллекции не принес? Чувствуется... — он наконец поднял на Фагота взгляд, синий и острый, — ...букет «засада в подвале» с верхними нотами «несвежих пончиков». И... лавандовым шлейфом. Очень мило. Фагот замер. Он видел эту игру. Он узнавал каждый отточенный жест, каждую интонацию. И вместо раздражения, его лицо озарила усталая, но искренняя улыбка. Улыбка человека, который скучал по этому театру одного актера. — Скучал, я смотрю, — произнес он, и его голос смягчился, стал бархатным. — Угу, — Воланд снова уткнулся в книгу, делая вид, что она поглотила его целиком. — По твоим новым духам. — Он махнул рукой, будто отгоняя назойливое насекомое. — Нагулялся со своими омегами, решил к своим детишкам вернуться? Шуруй в душ, смывать с себя всю эту какофонию прозябающего в конторе менеджера среднего звена. Фагот вздохнул, тихо засмеялся и послушно развернулся, чтобы идти выполнять приказ. Но едва он сделал шаг, как его руку сзади схватили. Пальцы Воланда, тонкие и цепкие, сжали его запястье с неожиданной, почти отчаянной силой. Прикосновение было резким, но в нем не было агрессии. В нем была потребность. Альфа замер, не оборачиваясь. — Что? — Тихо спросил он. Позади него послышался сдавленный вздох. Когда Воланд заговорил снова, его голос утратил театральную язвительность и стал приглушенным, почти уязвимым. — Отмойся... Хорошо... — Выдохнул Воланд. Пауза. Блондин чувствовал, как бьется пульс в тех тонких пальцах. — И... Хочу, чтоб от тебя пахло персиками... Фагот медленно обернулся. Его серые глаза встретились с голубыми, что в тени конматы отливали сероватым оттенком. Он видел в них не каприз, не блажь. Он видел ритуал. Священнодействие очищения. Смыть с него весь чужой, враждебный мир и вернуть ему его запах. Запах дома. Запах своего альфы. Пусть и с персиками. Он молча кивнул. Кивнул, как понимающий соучастник. Его большая ладонь легла поверх руки омеги, сжимавшей его запястье, на мгновение — теплое, твердое прикосновение в ответ. Пальцы Воланда медленно разжались. — Хорошо, — тихо сказал Фагот. — Твоим гелем. И он пошел в ванную, оставляя за собой в воздухе невидимый, но отчетливый след чужих запахов, который предстояло стереть. А Воланд остался сидеть, сжав в кулаке край пледа, и слушал, как за стеной включается вода. Первый и самый важный акт вечернего спектакля под названием «Возвращение домой» был завершен. Впереди был второй — восстановление мира, одного запаха за раз.