Бабочка

      Митя сидел на диване, пытаясь найти хоть какое-то убежище от внешнего мира в строчках книги. Тишина – вот чего ему хотелось. Просто чтобы голова перестала болеть, чтобы воспоминания не терзали. Он перелистнул очередную страницу, но слова расплывались перед глазами.       Внезапно дверь распахнулась с такой силой, что Днепровский вздрогнул, книга выпала из его рук. В проёме возник Родион. Его пушистые чёрные волосы топорщились во все стороны, словно он только что прошёл через мощный заряд. Ярко-зелёные глаза горели каким-то нездоровым, лихорадочным блеском, а улыбка на губах казалась скорее гримасой. Казалось, он был под чем-то, что вызвало у него бурю эмоций и полную потерю связи с реальностью. "Температура, наверное, под 39", — подумал Митя, наблюдая за его неистовой активностью.       Припятский, не говоря ни слова, плюхнулся рядом с Митей, заставляя диван прогнуться под ним. Он тут же прижался к альфе всем телом, будто пытаясь впитать его тепло, его спокойствие, которое, впрочем, сейчас было под угрозой. Его руки, полные неистовой энергии, тут же обвились вокруг Мити, пытаясь обнять, прижать к себе.       — Ой, Митюньчик, сонце моє! – затараторил омега, его голос звучал неровно, с ярко выраженным акцентом, смешивая в себе русские, украинские и белорусские слова, словно они вылетали из него хаотичным потоком. – Я, курва, з розуму з’еду! Цэ цяпло, цэ все! Мая милая Припять зараз як та Чернобыльская зона, вибухне, понимаешь?       Его зелёные глаза неотрывно смотрели на Митю, и в них читалась смесь экстаза и отчаяния, словно он сам был эпицентром какой-то невидимой бури. Он прижимался ещё сильнее, словно пытаясь раствориться в нём, впитать его ауру.       — Давай, Митя, ты ж у меня сильный, як та броня! – он наклонил голову, и его пушистые волосы щекотали Митину щеку. – Зроби мне, блять, шатун, ты ж знаешь, як то робиться! Бо я подохну, нахуй, от гэтаго тепла, вон, бачышь, пылаю!       Он тяжело дышал, его улыбка то мелькала, то становилась шире, а затем снова сменялась каким-то странным, безумным выражением. Он будто не понимал, что говорит, просто выплёскивал слова, рождённые его изменённым сознанием.       Митя, всё это время пытаясь сохранить невозмутимость, но всё больше раздражаясь, лишь вздохнул. Его голова начала ныть сильнее, что совершенно не помогало его нынешнему состоянию. Этот “одуванчик”, как он иногда в шутку называл Родиона, сейчас превратился в настоящий сорняк, который пытался вырвать его из его же, и без того хрупкого, мира.       — Родион, – процедил Митя сквозь зубы, пытаясь отстраниться. – Отстань. Я хочу тишины.       Но Родион, поглощённый своими ощущениями, казалось, не слышал. Он лишь сильнее прижался, его тело горело.       — Нэ-э-э, Митюньчик, – промурлыкал он, игнорируя его слова. – Ти ж не хочешь, щоб я згорэл? Як той реактор, нэ? Ти ж не хочешь, щоб я… я…       Он запнулся, будто потеряв мысль, и снова прижался к Мите, его дыхание становилось более частым от нахлынувшего возбуждения и неясного жара.       Днепровский лишь молча наблюдал за этим. Он не двигался, не отвечал, только его раздражение, казалось, росло с каждой секундой. Альфа чувствовал, как пальцы Родиона скользят по его коже, как его горячее тело прижимается к нему, но внутренние инстинкты, которые обычно заставляли его реагировать, сейчас были подавлены усталостью и желанием покоя. Он просто ждал, когда это безумие закончится.       Припятский, тем временем, продолжал бормотать что-то невнятное, прижимаясь к Мите, иногда останавливаясь, чтобы уставиться на какую-нибудь пуговицу, на шов, на складку одежды, словно видя в них целые миры.       — А вот эта, Митя… она такая… блестящая. Как… как капля росы на рассвете. Или… как глаз… зелёный. Как у тебя. Ты знаешь, Митя… у тебя глаза… как у Припяти, – вдруг выдал омега, и его тон снова сменился, стал более задумчивым, почти мечтательным. – Только у Припяти они… пустые. А у тебя… живые. Живые и… тёплые. Как… как солнце. А я… я ведь тоже… солнышко. Ну, такой… маленький… одуванчик…       Он тихонько захихикал, отчего его тело снова задрожало. Его пальцы всё ещё скользили по рубашке Мити, теперь уже более ласково, но всё ещё настойчиво.       — Хочу, чтобы ты… погладил, – снова прошептал Припятский, его голос снова стал молящим. – Я так… скучал. По теплу. По тебе.       Внезапно его тело замерло. Улыбка сползла с лица, оставив лишь странно расслабленное выражение. Его зелёные глаза уставились куда-то в пространство, на какой-то невиданный узор на рубашке Мити. Он потерял мысль, словно плёнка зажёвалась. Его пальцы, ещё секунду назад пытавшиеся обнять Днепровского, теперь нежно, почти невесомо, коснулись ткани его рубашки, исследуя нитки, стежки.       — Смотри, Митя… – тихо прошептал он, его голос потерял прежнюю энергию, став почти младенческим. – Какие тут… ниточки. Они такие… ровные. Как будто кто-то их… сплёл. Красиво.       Он затих, погружённый в своё собственное, странное созерцание. Митя, воспользовавшись моментом, попытался немного отстраниться, но Родион тут же отреагировал на движение.       — Нет! – неожиданно воскликнул омега, его голос снова наполнился паникой. – Не уходи! Не оставляй меня! Мне страшно!       Слёзы хлынули из его глаз, смешиваясь с потом. Он снова прижался к Мите, его объятия стали более отчаянными, почти молящими.       — Митюньчик, не надо… Не сердись, – бормотал Родион, утыкаясь лицом в плечо альфы. – Я… я не хочу быть таким. Я хочу… хочу, чтобы ты меня… обнял. Просто… погладь.       И, будто забыв обо всём, что говорил раньше, он начал дёргать Митю за край рубашки, пытаясь расстегнуть пуговицы. Его движения были неуклюжими, но настойчивыми.              — Митя, я зараз згорю як ебанный реактор, – прошептал он, его голос был тихим, но полным новой, странной, даже какой-то похотливой энергией. – Це ж… це так боляче… як…       Внезапно он дёрнулся, будто его что-то укусило. Его взгляд метнулся в сторону, и на его лице мелькнуло новое выражение, но уже не безумия, а скорее детской радости.       — Ой, бабочка! – воскликнул он, его голос снова наполнился восторгом. — Митя, смотри, бабочка! Я бабочка! Лечу! Фррр!       Припятский попытался расправить руки, словно собираясь взлететь, но из-за тесной близости с Митей это вышло не очень грациозно. Он запутался в одежде альфы, заставляя того ещё больше раздражённо стиснуть зубы.       — Я бабочка, Митя! Така… така красива! – омега вертелся, пытаясь “взлететь” прямо на диване и прижимаясь к Мите всем телом, но теперь его движения были скорее игривыми, чем отчаянными. – Ти ж не злякався, так? Я ж не страшна бабочка. Я… я такая… легка…       Его дыхание участилось, но теперь это было не от жара, а от возбуждения. Он продолжал бормотать что-то на смеси языков, перескакивая с одной мысли на другую, но тема “бабочки” и “полёта” явно его увлекла.       — Митюньчик, ти теж бабочка? А може, я для тебе… крыла? – он повернул голову, и его зелёные глаза, хоть и горели лихорадочно, но теперь в них было больше игривого задора, чем безумия. – Я можу тебе… політати… з тобою…       Днепровский лишь молча наблюдал за этим. Его раздражение достигло пика, но он не двигался, не отвечал. Он был пойман в эту абсурдную, горячую игру, в которой он не хотел участвовать. Он чувствовал, как тело Родиона, горячее и активное, прижимается к нему, как его пальцы, теперь уже не пытающиеся раздеть, но всё ещё настойчивые, скользят по ткани.       Припятский прижался ещё плотнее, всем своим горячим, трепетным телом. Теперь в его действиях не было той бешеной активности, что была вначале. Только мягкое, почти ласковое мурчание и покорность. Он уткнулся лицом в плечо Мити, его пушистые волосы щекотали кожу.       — Тихий, Митюньчик… ти такий… тихий, – бормотал он, его голос звучал как мурлыканье. – И тихий… щоб я… не згорэл. Щоб я… спокойно… бабочкой був…       Он начал тихонько вдыхать запах альфы, его тело расслабилось, прижавшись к Мите. Казалось, он нашёл своё “тихое место” рядом с ним. Его пальцы, всё ещё скользя по ткани рубашки, теперь делали это медленно, словно лаская, исследуя, но без прежней настойчивости. Это было больше похоже на попытку успокоиться, обрести опору.       Митя молча наблюдал за ним. Его раздражение не прошло, но к нему примешалось что-то ещё. Усталость, возможно, или даже какое-то странное, нежелательное чувство жалости. Он чувствовал горячее тело Родиона, его дыхание, его тихий, успокаивающий (хоть и нежеланный) бред. Альфа не двигался, не отвечал, просто позволял этому странному течному омеге прижиматься к себе, надеясь, что это скоро закончится.       Прошло какое-то время. Родион, всё ещё жавшийся к Мите, начал дышать более ровно и глубоко. Его мурлыканье стало тише, а движения – ещё более расслабленными. Наконец, он затих совсем. Его тело, всё ещё горячее, стало неподвижным. Он уснул, уткнувшись лицом в плечо Мити, его пушистые волосы щекотали кожу.       Митя почувствовал, как напряжение, которое он так долго держал в себе, начало медленно отступать. Он всё ещё раздражён, всё ещё хочет покоя, но сейчас, когда Родион так спокойно уснул рядом, он не мог просто встать и уйти. Было в этом что-то… уязвимое. Слишком уязвимое, чтобы его прервать. Он лишь молча сидел, чувствуя тепло чужого тела, и смотрел в стену, и думая, когда же эта течка закончится. Не любил альфа течку Родиона, неадекватным он всегда был.