Serendipity

Я обернулся — просто потому, что мне показалось нужным это сделать. За спиной меня ждала опустевшая улица, усыпанная скукожившимися от старости листьями. Освещали её склонившие голову фонари — тусклым больнично-белым светом. Тошно от него, накатывают воспоминания, от которых хотелось бы избавиться. — Дазай? — Чуя окликнул меня, наверняка придерживая рукой свою дурацкую шляпу. Ветер в начале зимы бушевал особенно неистово. — Кого ты там увидел? Говорят, мы встречаем людей трижды, прежде чем они станут для нас кем-то действительно ценным. — Никого, — отвечаю звонко и нагоняю Накахару. — Коротышка, ты сегодня больно нервный. Засмеяться не успеваю — Чуя выверенным движением впечатывает свой острый локоть в мой многострадальный бок. Каждый раз зарекаюсь не подкалывать его, только вот сил не хватает сдержаться. Он очаровательный такой, когда злится… — Иди нахер, — огрызается и тянется к карману. Замечаю в обтянутой кожаной перчаткой руке непочатую пачку Hi-Lite и умоляюще смотрю на Накахару, за что снова получаю тычок под рёбра. Вздыхаю рвано, но улыбаться поганенько не прекращаю. — Мне по слогам повторить? И-ди, — он щёлкает колёсиком зажигалки, после чего затягивается рвано, — на-хер. И всё же, откуда в таком миловидном на первый взгляд существе столько агрессии? — Явно не на твой, — в этот раз успеваю отскочить от злого карлика и начинаю подленько хихикать. — Маловат будет… И всё же хорошо, что на том корпоративе дело не зашло дальше пьяных поцелуев. До сих пор нет-нет, а захожу в храм, чтобы помолиться за здоровье психиатра, назначившего мне тогда убойную дозу антидепрессантов. То, что я запил её литрами, наверное, тремя саке брать в расчёт не стоит. Встать не мог — остался ночевать в караоке. — Даже комментировать, — дымит на меня, рыжий чёрт, хотя знает, что к сигаретам мне приближаться строго-настрого запрещено, — не буду. Открываю рот, чтобы пустить очередную шпильку, но вдруг понимаю, что сказать… Нечего. Задираю голову и гляжу на тёмное поле, усеянное серебряными звёздами. Накахара вскидывает брови и фыркает на это, как фенек, но не говорит ни слова. Причмокивает лишь, затягиваясь первой-второй-третьей-четвёртой сигаретой, и выпускает из тяжело вздымающейся груди густой дым, пахнущий безысходностью и проёбанными дедлайнами. Когда мы останавливаемся на перекрёстке, опустевшая пачка сигарет скрывается в кармане серого пальто. Наконец-то делаю глубокий вдох. Влажный морозный воздух заставляет вздрогнуть и почувствовать себя живым. Правда едва затянувшиеся ранки на предплечьях, что скрыты сбившимися бинтами, почему-то зудят, напоминая о своём существовании. Не обращаю на них внимания, выискивая на задворках сознания тему для разговора. И, словно сквозь толщу воды, слышу голос Чуи. Разворачиваюсь и замечаю, что тот замер рядом с подземкой. — Ты не в общежитие? — уточняю, подняв бровь. Неужели у него после сдачи проекта ещё хоть на что-то силы есть? Я вроде полгода «отдыхал», но последние две недели высосали из меня все соки. И это несмотря на то количество таблеток, которым меня пичкает новый психиатр. На едва гнущихся ногах подхожу к коротышке. — Или… Вижу, как Накахара меняется в лице и потирает шею. Нервная усмешка, застывшая на его лице, заставляет нахмуриться. Что-то колючее и горячее начинает копошиться в районе солнечного сплетения. Я жду. Правда, совсем не того, что услышу секундой позже. — Я женился, — он вдруг снимает перчатку с левой руки и показывает мне окольцованный безымянный палец. Смотрю на сие действо озадаченно, наклонив голову к левому плечу. — Так что… Нет, не в общежитие. Мне нужно бежать, скоро последний поезд. Мда… Так и не увидев какой бы то ни было моей реакции, Накахара смазано прощается и, махнув рукой, скрывается в подземке. Не знаю, сколько я стоял напротив станции Мотомачи-Чукаги. Отмереть меня заставила крупная дрожь, начавшая бить тело. Кутаясь в совершенно бесполезный тренч, — самое тёплое из того, что у меня было, — я только и мог, что идти вперёд, глядя пустыми глазами на пустую дорогу. Чуя. Женился. Женился. Не думал, что испытаю по этому поводу хоть какие-то эмоции, кроме радости. Однако ж… Удивительная штука. Жизнь. Торможу на светофоре — мне сигналит пролетающий мимо автомобиль — и перевожу дыхание. Сердце бьётся где-то в горле, совсем не поспевая за моими мыслями. Пытаюсь успокоиться, разглядывая город. Дышу сначала по квадрату, а потом, бросив это идиотское занятие, вытаскиваю из кармана упаковку нирдош. Мне ведь сигареты нельзя курить. Эта бурда точно под запрет не попадает. Подпаливаю скрутку и задымляю лёгкие: так долго вдыхаю, что горло начинает жечь, а из глаз идут слёзы. Дым едкий и дикий — костёрный. Только вот я в городе. Знакомом, но неуловимо изменившимся. Вдох… Выдох… Ночью Йокогама спокойная и немногословная. Она никуда не торопится, просто наслаждается посвежевшим солёным воздухом, прислушивается к тишине, изредка прерываемой скрипом оголившихся ветвей, и ждёт утренней зари. Заплутать в лабиринте из пустоглазых зданий, стоящих вдоль её улиц, — дело нехитрое. Но мне и этого не дано. Бреду долго — смотрю то на звёзды, скрывшиеся за мутной вуалью перистых облаков, то на асфальт, покрывшийся серебристым узором. Курю, насквозь пропитываясь недосягаемой свободой. Когда ищу урну в подозрительно знакомом районе, вляпываюсь в кляксу розового света — совершенно случайно. Она впечатана в тёмно-серый асфальт и выглядит так мерзко… Будто какого-то ребёнка стошнило сахарной ватой после посещения особо куражистого аттракциона в Cosmo World. Поднимаю голову и удивляюсь: дошёл аж до Токивадая. Вместо вывески старой-доброй Domino’s Pizza, в которой мы, будучи студентами, частенько засиживались допоздна, висит неоновая надпись латинской антиквой. — The Eden, — читаю на ломаном английском и, хмурясь, прячу окоченевшую руку в карман вместе с окурками, сжатыми в кулак. Токивадай — студенческий городок. Место, где я впервые почувствовал, что эту жизнь можно жить. От прочих районов — особенно от официозного Нака-Ку — этот всегда отличался искренней живостью. Утопающий в зелени, он, пока Йокогама росла и ввысь, и в ширь, оставался верен старым идеалам. Низкоэтажная застройка, узкие улочки и тишина были извечными спутниками тех, кто нашёл своё пристанище здесь. Память об ушедших днях заставила застарелые шрамы по всему телу зудеть. Почесав шею, сикось-накось забинтованную в утренней спешке, я бросил сжатые в кулаке окурки на асфальт и затоптал их, после чего небрежно откинул носком ботинка в сторону пустующей парковки. Недалеко отсюда, кажется, была ночлежка. Если повезёт — достучусь до её владельцев. Не повезёт — попрусь в общежитие. Хоть переоденусь и бинты сменю. — Пока-пока, Ацуши-кун! Тяжело вздыхаю и… — Не засиживайтесь! Завтра… Некто не успевает договорить и, тонко вскрикнув, валит меня на землю. Асфальт как был жёстким в мою бытность малолетним дебилом, таким и остался. Только вот раньше мне вскочить с места ничего не стоило. Сейчас же я, кряхтя, сжимаю зубы, чтобы не взвыть из-за боли, прострелившей колено. Прежде чем мы оба начинаем шевелиться, проходит несколько долгих минут. Несмотря на то, что я лежу на холодной земле, успеваю согреться. — Слезешь? — наконец-то бормочу себе под нос недовольно, подмечая, что нижняя треть лица, покрытая чем-то вязким и тёплым, стянута. Костлявое недоразумение — предположительно, студент — не подаёт признаков жизни. Вот и на кой чёрт пить, спрашивается, если не умеешь этого делать? — Эй, ты там живой? Приподнимаюсь на локтях и замечаю, что парнишка, кажется, вырубился. Тяжело вздыхаю и принимаю решение, которое даже «ненормальному» человеку показалось бы совершенно неразумным. Встретившись с прошлым, нахожу этому подтверждение: — Да ты издеваешься! Когда Хироцу видит меня наперевес с подобранным из жалости недоразумением на руках, он тут же захлопывает дверь своей богадельни. Успеваю заметить, что лицо у него при это не столько сонное, сколько ошалевшее. Скорее всего, он ещё не ложился. — Вовсе нет, — улыбаюсь из последних сил, глядя в глазок, постукиваю носком ботинка о серую в темноте дверь. — Пустишь, Рьюро? Я жутко замёрз… Последний раз приходил к 103 квартире на 27-8 Токивадай в двадцать. Стояла знойная июльская ночь: стрекотали цикады, где-то вдалеке шумели деревья парка Токива. Мы с Чуей сидели на ступеньках, прижавшись друг к другу плечами, и курили. Изредка обменивались ленивыми репликами и смазанными поцелуями. Ничего серьёзного. Какое-то время спустя дверь открывается, и я встречаюсь с неодобрительным взглядом серых глаз. С тарик сначала молчит осуждающе, а потом выдаёт, качая головой — Входи, — поджимает губы. — Знал бы Одасаку… Криво усмехаюсь и захожу в коридор, освещённый жёлтым светом мерцающей мерно лампочки. Сбросив обувь, иду в комнату, в которую Хироцу пускает тех, кому нужна помощь. Кладу студента на футон — поверх покрывала. Убедившись, парнишка дышит, иду к старику. Он сидит на подушке за чабудаем. Скрестив руки на груди, глядит на меня исподлобья. — Ты так по улице шёл? Не знаю, где Одасаку познакомился с этим брюзгой, но чувствовалось в его небрежном отношении что-то по-отечески тёплое. Странное ощущение для человека, выросшего в приюте. — Шёл, — киваю головой, как болванчик, и тут же перевожу тему. — У тебя вода тёплая есть? Рьюро хмурится и молчит. Под тонкой кожей лица ходят желваки. — Нет, — сказал как отрезал. — Кипятильник в ванной. Уходя, я знал, что мне придётся объясниться. Только вот не имел ровным счётом никакого представления о том, что следует сказать. В ванной темно и влажно. Она такая маленькая, что я чувствую себя слоном в лавке китайского фарфора. Пока вода греется, смываю с лица засохшую кровь и обрабатываю небольшие ранки — на лбу и на подбородке. Прикасаясь к ним ваткой, смоченной в перекиси, внимательно наблюдаю за тем, как у меня дёргается глаз. Смотреться в зеркало всё ещё непривычно. В отражении — человек, на меня совершенно непохожий. По крайней мере на того «меня», каким я себя так долго мнил. Он хитёр и гибок. А я… Неполноценен. Раздеваясь, зябко веду плечами. Бинты не снимаю, хотя те местами пропитались свежей кровью. Торопливо вымываюсь и, обернувшись в полотенце, возвращаюсь к Рьюро. — Тебе пять? — бурчит он, закатив глаза, после чего встаёт и шаркает к комоду, на котором одиноко стоит фоторамка. Раньше её там, если мне не изменяет память, не было. — Оденься, Бога ради, Осаму. Давно меня по имени никто не звал. Забыл даже, что оно у меня есть. Хироцу выпроваживает меня в ванную, снарядив подозрительно знакомым спортивным костюмом и бинтами, после чего заставляет сесть за стол, на котором стоит чаван с одиноко плавающей в нём чаинкой. Моя воля — спал бы. Ан-нет, приходится сидеть в комнатушке три на четыре и рассказывать старому знакомому обо всём, что произошло за последние годы. Когда механические часы показывают половину пятого утра, Рьюро, то ли сжалившись надо мной, то ли окончательно вымотавшись, выпроваживает меня в спальню. Только вот сна — ни в одном глазу. Не расстилая футон, сажусь у стены напротив посапывающего незнакомца. Он среднего роста, тощий и бледный, как лунный свет. Лицо ещё мягкое, не потерявшее детскость… Потираю глаза и зеваю. Почему-то не могу избавиться от мысли, что где-то я его видел. Так и не вздремнув, ухожу от Хироцу с первыми лучами солнца. Деньги и записку с благодарностью за ночлег оставляю на тумбочке, под фоторамкой. Задерживаюсь ненадолго, разглядывая улыбающиеся лица за заляпанным стеклом. Там Одасаку. Живой. В окружении пяти сирот, с которыми он носился, как с писаной торбой. На нём спортивный костюм, в котором я иду по оживающему Токивадаю, и перешедший мне «по наследству» плащ. Мы познакомились в парке Токива в феврале. Я повесился, а Одасаку меня… спас. Спускаюсь с горки, застроенной жилыми домами, и какое-то время стою на остановке, вглядываясь в безликую толпу. Она галдит так, что у меня начинает раскалываться голова. Хотя, может быть, всё дело в усталости…. Моргаю и обнаруживаю себя за офисным столом. Пальцы бездумно клацают по клавишам, а на экране отображается вполне себе связный текст рекламного креатива. Сырой, конечно, но какой уж есть. Откинувшись на спинку кресла, гляжу в окно сухими от усталости глазами. Седое небо застыло где-то между днём и ночью, хотя стрелка часов уже прошла половину своего пути. Я не заметил, как наступила весна. Время, когда восточные ветры растапливают лёд, окрашивая траву в светло-зелёный цвет. — Дазай! — На плечо вдруг ложится чья-то тяжёлая рука. Дёргаюсь едва заметно и тут же натягиваю на лицо усмешку. — Ты закончил?.. Обернувшись, вижу своего лохматого начальника. Рампо-сану — креативному директору — тридцать, но ведёт он себя хуже детсадовца. — Почти-и-и-и, — отвечаю уклончиво, взлохмачивая волосы на затылке. Свободная рука сама собой тянется к мышке, и я торопливо сворачиваю вкладку с текстовым документом, чтобы Эдогава ничего не увидел. Хотя я более чем уверен, что за последние восемь недель он вдоль и поперёк изучил мои уловки. — А врать нехорошо, — в серо-зелёных глазах загорается ехидный огонёк. — Но так уж и быть, — начальник вынимает из кармана клубничный чупа-чупс и принимается его разворачивать. — Отправь документ Куникиде, — представив выражение лица тимлида, я вздрогнул, — думаю, он докрутит текст. Только поторопись, у тебя пятнадцать минут! — Мужчина принимается перекатываться с пятки на носок, теребя в руках шуршащую обёртку. — А потом приходи в переговорку. По спине пробежал неприятный холодок. Оборвать связи с прошлым было непросто. Только вот головой я и понимал, что ничего хорошего из хождения по протоптанной дорожке не будет и, вернувшись в Нака-Ку из Токивадая, первым делом пошёл в отдел кадров. Уволился. А затем… Связался с людьми, взявшими на себя вину за смерть моего друга, и получил то, что они давно обещали. — Хорошо. Помощь. — Только не опаздывай! За день до своей смерти Одасаку рассказал, что в Йокогаме есть место, приносящее удачу. Вернее, не место даже, а точка в пространстве. — Если найдёшь её, получишь то, чего больше всего желает твоё сердце, — говорил он, потрясывая тамблер. Лёд звонко бился о стеклянные грани. — По крайней мере так говорили те, кто увидел разом башни Валета, Королевы и Короля. До сих пор помню, что тогда он был непривычно задумчив и тих. Прощаясь, он впервые — с момента моего неудавшегося самоубийства — меня обнял. И пропал. Заходя в переговорку, первым делом вижу там Рампо. Он — ради приличия, видимо — накинул на плечи пиджак. Интересно, уволит? — Накаджима-кун, — за размышлениями не замечаю, что в переговорке, есть кто-то помимо меня, — знакомься, это твой семпай… Замираю, глядя в знакомое лицо. Той ночью изучил его так хорошо, что, умей я рисовать, написал бы портрет по памяти. Он всё такой же бледный, хрупкий и одетый совершенно несуразно. Но что-то заставляет меня сощуриться. Что-то в нём неуловимо изменилось… Когда понял, что именно — захотел треснуть себя по лбу. Глаза. Похожие цветом на гроздья цветущих глициний и огромные — я ведь их не видел, он спал! Мягко изогнутые брови почему-то нахмурены. На лбу от напряжения наметилась морщинка. Узнал, что ли? — Приве-е-е-ет! — Губы сами собой растягиваются в полуулыбке. — Накаджима-кун, верно? Приятно познакомиться… Договорить не успеваю: парнишка вдруг кланяется, едва ли не в три погибели сгибаясь, и бормочет себе под нос что-то неразборчиво. Бросаю беглый взгляд на Рампо. Он прячет руки в карманы своих щегольских джинс и чему-то ухмыляется. Пока никто не видит, сжимаю переносицу и тяжело вздыхаю. Лучше бы уволили.