Serendipity

Я обернулся — просто потому, что за спиной скрипнула дверь. И лучше бы глаза мои этого не видели. — Накаджима-кун, — едва удерживаюсь на стуле. Стараюсь подавить рвущийся из груди смешок, но получается неважно. Смахиваю выступившие на глазах слёзы и звучно кашляю. — Что это у тебя на лбу? Осипший после простуды голос будто бы не мой. Он почему-то звучный и вкрадчивый. Живой. — Оберег, — говорит Накаджима ровно, без тени сомнения в голосе. Выглядит при этом серьёзным до жути. — От вас, Дазай-сан. Прикусываю губу, чтобы не заржать в голос, наблюдая за тем, как кохай глядит в пол, трогательно цепляясь одной рукой за большой палец другой. Ему ещё бы носком кед по полу поводить — будет вылитый старшеклассник, впервые признающийся в любви. — Ты уверен, что тебе от меня нужно защищаться? — Встаю из-за стола и, не торопясь, подхожу к Накаджиме. Останавливаюсь чуть ближе, чем следовало бы. Он глядит на меня оценивающе. Показавшиеся мне сначала красными от недосыпа глаза, оказывается, аметистовые. — А ну-ка… Срываю со лба ярко-жёлтый стикер и треплю кохая по волосам. Он хмурится как потревоженный каким-то плебеем кот. Разве что не фырчит от недовольства. Отступив на полшага назад, приглаживает вздыбленные волосы. Они у него, оказывается, не седые. Просто светлые, прозрачные почти. Как и у всех альбиносов. — Уверен, — бурчит обижено и прячет руки в карманах чёрных бридж. — От вашей безответственности защищаюсь. — Молчит какое-то время, а потом, щурясь как побитый пёс, добавляет: — Вы мне так и не сказали, что нужно будет делать на следующей неделе. Хотя должны были! Рядом с Накаджимой постоянно чувствую себя оскорблённой невинностью. — Не в пятницу же вечером об этом говорить, — вернувшись за компьютер, открываю присланную Куникидой папку и тяжело вздыхаю. Мало того, что стажёр жизни учит, так ещё и преподаватель математики этот заваливает данными, которые нужно учесть при составлении коммерческого предложения. — Мы только отправили им бриф. Парнишка, свалившийся на меня из «The Eden», оказался не в меру настырным. — А нам, — он подходит ко мне и становится над душой, по правую руку, — на лекциях говорили, что… — Замолкает на миг, после чего выдаёт, уперевшись руками о стол. — Ого! И очень впечатлительным. В день нашего знакомства — в стенах офиса — я провёл ему небольшую экскурсию: показал рабочее место, переговорки, кухню и прочие места общего пользования. Смотреть на то, как вроде бы взрослый человек удивляется простым по сути своей вещам вроде кофемашины или вандомата со снеками, оказалось терапевтично. — Да, — снова улыбаюсь. Только на этот раз подленько. — Для того, чтобы понимать, что тебе делать, нужно будет всё это прочитать. — Краем глаза наблюдаю за Накаджимой. Никак не могу понять, почему на его лице застыло восхищённое выражение. — Займёшься этим во вторник. Хотел напугать. Ан-нет, кажется, вдохновил: кохай закивал головой, как болванчик. Закрываю браузер и выключаю компьютер. Скорее бы дойти до общежития и выпить. Устал как собака, ещё и перед глазами плывёт так, как будто я не ел три дня. Хотя, почему «как будто»… Откинувшись на спинку скрипучего кресла, пытаюсь вспомнить, когда я в последний раз видел что-то отдалённо напоминающее еду. Пачка чипсов на обед два дня назад, какая-то сладкая бурда вместо шампанского и сомнительного качества канапе на велком-фуршете у клиента вчера вечером… Сегодня только и делал, что пил кофе. Кусок в горло не лез из-за новых таблеток. — Дазай-сан, вы идёте? Вскидываю голову. Накаджима уже стоит в дверях. На нём песочный худи, из-под которого торчит ворот чёрной футболки. Через плечо переброшена сумка-почтальонка с рассыпанной по клапану плеядой значков и блестящими побрякушками. Чего он меня постоянно караулит? — Иду, — поднимаюсь, потягиваясь, и зеваю. — Не хочешь перекусить, м? Перед тем, как выйти из кабинета, останавливаюсь в дверях и оглядываюсь. Высматриваю в окне Валета, Королеву и Короля. На улице сумерки. Ничего, кроме вгрызающихся в небо высоток, не видно. — Это ведь не номикай? — уточняет, растягивая губы в нервной улыбке, пока мы идём по подсвеченному аварийным освещением коридору. — Как бы вам сказать… Прикусываю щёку. Да мне и говорить-то ничего не нужно. Это ж я твою бездыханную тушку нёс по зимнему Токивадаю! Интересно, долго он будет отрицать существование слона в комнате? — Нет. — Во время первого номикая напиться мне не удалось, но вот понаблюдать за тем, как к Чуе лезет какой-то старикашка — вполне себе. — Думаю, тогда бы весь отдел собрался. — Ещё и деньги из зарплаты, без того небольшой, удержали… Сомнительное удовольствие, короче говоря. — Просто благодарность за твою вовлечённость. На ресепшене пусто. Выключен компьютер. Сложены ровными стопочками документы с серым в полумраке стикером «На подпись» поверх них. Выброшен мусор — даже бахилы. В подобии гардеробной — скорее, кладовой — на настенной вешалке висят только наши вещи. Тренч Одасаку и бомбер Накаджимы. Тихо настолько, что я слышу скрип суставов — своих и кохая, — когда мы одеваемся. Выходим из офиса ровно в шесть. Пока вожусь с замочной скважиной, замечаю, что ритм чужого дыхания — сопения скорее, — на удивление, не заставляет возмущённо скрипеть зубами. Спускаясь по лестнице, молчим и прислушиваемся к гулкому эху наших шагов. Улица встречает запахом пыли и весенней прохладой. По проезжей части ползёт, шурша лопастями-щётками, уборщик. Ровное мерцание рыжего проблескового маячка успокаивает, и я наконец-то расправляю плечи. Не спускаясь с крыльца, прячу забинтованные ладони в карманы тренча и смотрю на небо. Если бы не дикая иллюминация Нака-Ку, мы бы увидели звёзды. Пальцы почему-то мелко дрожат. — Дазай-сан, — отвлекаюсь от созерцания бесконечно вечного и перевожу взгляд на кохая. Смотреть на него, честно говоря, холодно: пока редкие прохожие кутаются в плащи и лёгкие пуховики, он щеголяет в светло-серой джинсе, расшитой патчами. — Вы идёте? Почему-то интонация кажется знакомой. Отмахиваясь от этой мысли и догоняю Накаджиму. Идём молча, оставляя за спиной океан. Хочется устроить допрос с пристрастием. Но беглого взгляда на кохая хватает, чтобы понять: пора в кой-то веке себя притормозить. Он выглядит расслабленно, улыбается даже — одними уголками губ. Совсем как той ночью. Во сне. — Куда пойдём? — спрашиваю, когда мы останавливаемся на перекрёстке Осанбаши-Дори и Кайко-До. Если так подумать, здесь есть неплохие ресторанчики на любой вкус. — М? Накаджима, перекатываясь с пятки на носок, задумчиво оглядывается по сторонам. — Как будто хочется чего-то сытного, — подмечает он, после чего прикусывает губу и стискивает лямку сумки обеими руками. — А дальше — выбирайте на ваш вкус, Дазай-сан. — Смотрит на меня, подслеповато хмурясь. — Я не часто выбирался из университетского городка. Для меня всё будет вновинку, — и снова улыбается. Отвожу взгляд в сторону и предлагаю заглянуть в китайский ресторанчик. Запах там стоит сомнительный: жжёное кунжутное масло и пряности. Места, откровенно говоря, мало. И бетонный потолок, с которого свисают горящие белым светом округлые лампочки, невысокий — я бьюсь о него головой, маневрируя между стоящими близко столиками с шумно переговаривающимися гостями. Накаджима смотрит на это небогатое убранство, как мальчишка на лего своей мечты. Когда мы наконец-то падаем за освободившийся стол, к нам подбегает юркая девчушка с убранными в высокий хвост волосами и, поздоровавшись, принимается тереть стол смоченной спиртом тряпкой. Та быстро сменяется заламинированным меню с пёстрыми картинками. Кивнув нам и пообещав вернуться как можно скорее, она убежала к гостям за соседним столиком. Кохай, глядя на это, почему-то нахмурился. — Они здесь только национальные блюда подают? — интересуется он, наклонившись над столом, в полголоса. Перебросив тренч через спинку стула, поправляю рукава рубашки и беру в руки меню. Зрение удаётся сфокусировать не сразу. — Судя по всему. — Не помню, как мы забрели сюда первый раз. Не понимаю, зачем зашёл сюда сейчас, если всё здесь напоминает о прошлом: и пробковые стены, и плакаты на пожелтевшей бумаге, и фотографии… — Когда был здесь крайний раз, мы брали рамён. Вкусный. Накаджима откидывается на спинку стула и кивает. Видно, что в офисе ему со мной общаться в разы комфортнее. Сейчас он из рук не выпускает рукав толстовки: мнёт его и так, и эдак. — Я бы с удовольствием попробовал его, — ответ явно заученный. Шум и гам вокруг начинают нервировать. Машу рукой, подзывая официантку, на что она кивает, давая понять, что заметила нас. — Вот и замечательно, Накаджима-кун, — улыбаюсь слабо. В глазах на секунду темнеет; после картинка вновь становится чёткой: кохай всё так же сидит, подавшись вперёд и вслушиваясь в то, что я говорю. Всё-таки китайцы — слишком шумные… — Тогда, пока ждём, может расскажешь, кто тебя надоумил нацепить на себя ту бумажку? В один из заходов в курилку Рампо рассказал мне, что мальчишка перевёлся из университета Тохоку, что в Сендае, в национальный университет Йокогамы на последнем году обучения. Потом закончил факультет бизнес-администрирования и тут же, по воле случая, оказался у нас. «Волю случая», скорее всего, звали Фукудзавой Юкичи. Только вот Эдогава вряд ли бы в этом признался. — Ну, — парнишка щёлкает костяшками, избегая смотреть мне в глаза, — как будто бы я и сам мог… Не сдерживаюсь и фыркаю. Кохай почему-то хмурится и нахохливается — совсем как шима-энага, — тут же замолкая. — А если честно? — усмехаюсь, уперевшись локтями о столешницу и умостив подбородок на сцепленных пальцах. — Ты не кажешься человеком, которому такое могло бы прийти в голову. Вижу на лице Накаджимы непонимание и, вместе с тем, интерес. — Что вы имеете в виду, Дазай-сан? Собираюсь ответить, как вдруг к нам подходит официантка, чтобы наконец-то принять заказ. У неё довольно миленькое личико. И фигурка ничего так. Не сидел бы на колёсах, предложил бы утопиться напару. — Имею в виду что, Накаджима-кун? — уточняю, когда девчонка уходит, перед этим заверив, что заказ будет у нас с минуты на минуту. Откинувшись на спинку стула, наклоняю голову к плечу и смотрю на кохая, хитро сощурившись. Взгляд у того нечитаемый, лицо — серьёзное до безобразия. — Вы такой невыносимый, — произносит он после долгой паузы, массируя переносицу тонкими пальцами. Чуя бы на его месте давным-давно взорвался и дал мне леща, а этот… Всё ещё умудряется соблюдать субординацию. — Незаменимое для маркетолога качество! Вот когда презентацию первого проекта проведёшь — сразу поймёшь, что я имею в виду… Не замечаю, как за спиной появляется официантка. У неё в руках — пара рамён-бачи из чёрной керамики. Помню, в первый раз сливочный запах насыщенного свиного бульона, щедро сдобренного специями, заставил меня слюной изойти. Тогда и лапша показалась особенно вкусной, и мясо — мягким, и овощи, нарезанные соломкой, — хрустящими. — Дазай-сан, с вами всё хорошо? — осторожно уточняет Накаджима, когда дно тарелок бьётся о деревянный стол. — Вы побледнели. Сейчас же еда, которая долгое время ассоциировалась у меня с чем-то сродни домашней стряпне, вызывает лишь кривую усмешку, за которой скрывается тошнота. — Да, — заверяю кохая и беру в руки ложку. Хотя бы бульон похлебаю. — Просто неделя тяжёлая выдалась. — Маслянистая жидкость заставляет желудок болезненно сжиматься. — Попробуй, пока горячее. Всё то время, что мы ужинаем, Накаджима изредка косится на меня, но так и не спрашивает, почему я не ем. Вместо этого он, ловко орудуя палочками, рассказывает о стажировке в Sega Store в Токио, поездке на Окинаву… Тему учёбы и работы старательно избегает. Меня тоже ни о чём не спрашивает. Устав имитировать пищевой интерес, откладываю ложку в сторону и наблюдаю за тем, как кохай с вполне себе искренним удовольствием поглощает рамён. Если так подумать, после посиделок в Узумаки — кофейне, расположенной на первом этаже нашего офисного центра, — Накаджима впервые остался со мной наедине. До этого же всегда кто-то нет-нет, но маячил на горизонте: Джуничиро с Наоми, Куникида… — Как думаешь, на кого я учился? — спросил тогда Рампо, допивая третий по счёту клубничный молочный коктейль. Застанный врасплох Накаджима ответил не сразу. Бледными руками сжал чаван с зелёным чаем и почему-то посмотрел на меня. Я пожал плечами и пригубил американо. Шестую за день чашку. Пусть сам проходит эту идиотскую проверку Эдогавы. — Не знаю, — честно ответил тот, так и не получив подсказку. — Возможно… Почему наше начальство измывалось над новичками, заставляя их угадывать род деятельности коллег, я мог лишь предположить. По Куникиде, например, видно, что он препод до мозга костей. Всегда всё выверяет, за документацией следит с маниакальностью педанта. За Рампо невольно замечаешь его эрудированность и прозорливость, характерную для выпускников факультета международных отношений. Прошлое прочих сотрудников агентства также проглядывается в их поведении. Всё же габитус не изменишь — лишь новые слои наслоишь. — А как думаешь, — я по привычке улыбнулся сахарно, предчувствуя подвох, — кем работал Дазай? — Гм… — Накаджима поперхнулся чаем и снова посмотрел на меня. На этот раз — в упор, не мигая. Будто бы спрашивая разрешение. Я выгнул бровь. — Не уверен. Миллион йен — столько обещали за моё прошлое. И пусть кохай о чём-то догадывается, он продолжает играть в нашу игру. Молча. — Дазай-сан, у вас кровь носом пошла. — Кохай протягивает мне сложенную в четыре раза салфетку. Беру её и бездумно прижимаю к носу. Та тут же становится багровой. — Сейчас вернусь. Удивляюсь, когда тёплая рука ложится мне на плечо, сжимаясь на нём. Оборачиваюсь. — Держите, — Накаджима протягивает мне завёрнутый в полотенце пакетик со льдом и глядит обеспокоенно, то и дело закладывая за ухо прядь отросшей чёлки, лезущей в глаза. — Воду сейчас принесут. — Убирает руку с плеча и садится на корточки. Внимательно за мной наблюдает и почему-то хмурится. Подмечает осторожно: — Вам бы её пить вместо кофе. Сил съязвить не нахожу, потому просто отмахиваюсь и отвожу взгляд в сторону. Вода оказывается очень кстати. Холодная и сладкая. Выпиваю три стакана, после чего расплачиваюсь и, бросив кохаю, что жду его на улице, ухожу. Хочу курить. Правда, ни сигарет, ни нирдош у меня нет. Потому тереблю бинты, пока те не открывают тонкую кожу запястий, и начинаю расчёсывать свежие шрамы. Не понимаю, почему случайная забота вызывает такое отторжение. Десяток минут спустя за спиной скрипит дверь. Слышу осторожные шаги и тихий шелест джинсы. Оглядываюсь: Накаджима остановился в паре шагов от меня. Смотрит куда-то в сторону, но всё ещё держит меня в поле зрения. — Вы в порядке? — сжимает лямку переброшенной через плечо сумки до побелевших костяшек. — Да, — отвечаю, опустив подбородок к груди. Кохай кивает, будто бы принимая очевидную ложь за правду. Сопение, правда, выдаёт его негодование. Он, кажется, заметил алые всполохи на бинтах. — Пойдём? Накаджима закусывает нижнюю губу и горбится, сжимается весь. И вдруг выдаёт: — Вы ведь знаете, что я, — он мнётся, подбирая слова, — что я не буду спрашивать… Лишнего? Вы можете рассказать мне… Отвожу взгляд. Чувствую, что руки снова начинают дрожать. — Я же сказал, — делаю первый осторожный шаг. Голова, вроде бы, не кружится, — всё нормально. Просто неделя выдалась, — хуёвая, — так себе. Накаджима вздыхает едва слышно. Потом делает то, чего я от него не ожидал. Подходит ближе. Становится почти что плечом к плечу. — Тогда идёмте домой. — Смотрю на него исподлобья. Лицо ангельское. Было бы проще, если бы он хоть что-то требовал взамен на всю эту непрошенную заботу. — Не хочу, чтобы вы один шли. Будто я могу прямо сейчас рухнуть на тротуар. — Делай, как знаешь. Делаю осторожный вдох и, спрятав руки в карманы, иду в сторону Йокогамского Парка. За шелестом молодой листвы едва ли угадываются чужие осторожные шаги, но я знаю, что Накаджима крадётся за мной по пятам до самого общежития. Уже лёжа на футоне, ловлю себя на мысли, что рядом с кохаем тепло и спокойно. Засыпаю только под утро, утопив голод в саке.