Serendipity

Я обернулся — просто потому, что не ожидал, что кого-то может принести в мою палату в такое время. Комнатушка три на четыре. Стены белые, шершавые, ощутимо царапающие кожу, если по ним провести рукой. Потолок высокий. Пол — в кафельном панцире. Когда по нему идёшь босиком, пальцы сами собой поджимаются, а ступни сводит судорогой. Дождливо и влажно до жути. Одно радует — за окном бушует графитовый океан. Моё тело должны были найти там — примерно с неделю назад. Ну да не суть. — Дазай-сан, вы выпили лекарства? В дверном проёме — стройный невысокий силуэт. — А, это ты, — вздыхаю разочарованно, по голосу понимая, кто стоит передо мной, — Кёка-чан. Девушка добродушно кивнула, сцепив перед собой руки, и повторила вопрос. Отвечать на него честно — себе дороже. На миловидной мордашке тут же проявится выражение ей чуждое, однако ж характерное для всех медиков, обитающих в отделениях, связанных с душевным здоровьем. Не в меру серьёзное и очень печальное. — Лекарства, — цепкие глаза, цветом похожие на небо тёмной ночью, следят за моими забинтованными руками, — лекарства, лекарства… Не помню. Кёка нахмуривает бровки и исчезает в коридоре. Возвращается в палату она со стаканом воды в одной руке и таблетницей в другой. Протягивает их мне и замирает выжидающе. Проглатывая горькую капсулу и таблетку почти белого цвета с гравировкой L4, вымученно улыбаюсь. Как выписали в пилюли в день госпитализации, так и не меняли ни препараты, ни дозировку. Только успокоительного стали вливать больше — лечащий врач отчего-то сочла меня буйным. Подумаешь, пытался выброситься в окно. На улицу жутко хотелось, пока там не начались проливные дожди. — Никто не приходил? — интересуюсь как бы невзначай, пока Изуми закрывает окно и включает осушитель воздуха. — Нет, — коротко отвечает девушка, запахивая шторы. Палата тут же погружается в полумрак. Кёка возвращается к кровати и, убедившись, что я действительно выпил положенные таблетки, принимается возиться с помпой. — Вам бы сейчас поспать, Дазай-сан. Выглядите неважно. Вечером Йосано-сан должна проверить ваше состояние и сказать, выпишут ли вас. В последнее время — то ли из-за капельниц, то ли из-за таблеток — мне снятся кошмары. Короткие, кульминация которых очевидна. Длинные, чьи перипетии я помню даже после пробуждения. Реалистичные жутко. Кровавые. Повторяющиеся. Изобилующие сюжетными поворотами, но сохраняющие в себе одно — чью-то смерть. Не мою, к сожалению. Лениво убираю со лба волосы. Чёрт знает, сколько не был в душе: ни сил, ни желания. Приходя домой, я чувствовал себя так же: падал на футон и попросту отключался. Нет, перед глазами какое-то время мелькала пелена из чёрного бархата, изредка её сопровождал белый шум… Но я доводил себя до такого исступления, что сил не оставалось ни подумать, ни почувствовать что-либо. Сейчас же вся моя занятость — изучение трещин на потолке, сопровождающееся беспорядочными мыслями. Дверь за медсестрой закрывается так тихо, что за гудением помпы не замечаю этого. Тело деревенеет — будто мне вены кто вскрыл и оставил умирать. Полоска на предплечье, другая, третья… Кровь на свежих порезах выступает не сразу: я какое-то время смотрю на покрасневшую кожу и с совершенно мазохистическим упоением наблюдаю за тем, как на коже выступают алые бусины. Красиво настолько, насколько больно, когда порезы начинают чесаться, заживая неделями. Вскоре на их месте окажутся лишь белые, незаметные совсем шрамы, которые я скрою под бинтами от любопытных коллег и случайных прохожих. Сплю беспокойно, чувствуя, будто за мной кто-то наблюдает. Очнувшись в холодном поту, гляжу в потолок и пытаюсь отдышаться. Не сразу соображаю, что воздух в палате почему-то не затхлый. Ещё и шторы колышутся. Окно открыто. И на тумбочке помимо полного стакана воды — до ужаса знакомые перчатки-полупальцы… Хмурюсь и тут же одёргиваю задранные рукава. Ацуши заходит в палату с наброшенным на плечи халатом и включает настенные светильники. Осунувшийся и бледный, он замирает в дверях, едва заметив, что я очнулся. Лицо отчего-то ладонями закрывает, лопоча что-то на северном диалекте, а в следующую секунду уже обнимает бережно, будто сломать боится. Так и хочется сказать, что я не сахарный — не растаю. Вместо этого старательно отвожу взгляд в сторону и молчу, пока визитёр не замолкает, тяжело дыша и к чему-то внимательно прислушиваясь. — Вы — дурак, — заключает Накаджима внезапно, и, отстранившись, даёт мне пощёчину: слабую, но весьма ощутимую. Рука у кохая тяжёлая. Пытаюсь разглядеть в его лице хоть какую-то эмоцию: брови нахмурены, зубы сжаты, губы поджаты… — Ни себя не жалеете, ни других. — Злится? — Не мне вас отчитывать, — отвожу взгляд, — но вы… — Всхлипывает громко. — Вы… Замирает вдруг, прикусив губу и глядя на меня блестящими от слёз глазами. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох… — Но ведь со мной всё хорошо, — слабо улыбаюсь, наклонив голову к плечу. Кладу руки поверх покрывала и сцепляю дрожащие пальцы рук. — Ничего страшного не произошло. Таскаться за мной хвостиком Накаджима начал не сразу. Первое время — вопросы из него тогда сыпались, как из рога изобилия, — он больше докучал Эдогаве или Куникиде. И если первый с каким-то диким удовольствием делился своим важным мнением с новичком, заваливая его историями из практики и разного толка советами, то второй на него лаял и отправлял читать Котлера, веля глаза не мозолить. Планы, видите ли, себя сами не выполнят. — Вы сейчас серьёзно? — Ацуши понижает голос и сжимает кулаки так сильно, что у него костяшки пальцев белеют. Интонация почему-то кажется мне знакомой. — Вас ничего не смущает? Вообще? После похода в рамённую Накаджиму будто бы подменили. Он со мной здороваться добровольно стал. Начал подолгу в офисе сидеть тет-а-тет, болтая и спрашивая иногда о вещах, с работой совершенно не связанных. Улыбался уже не заученно-вежливо, а будто бы… искренне? Даже про Токивадай один раз заикнулся, но быстро сник, переводя тему на такояки по акции в ближайшем супермаркете. — А что меня должно смущать, Ацуши-кун? — Кохай дёргается, слыша своё имя. — Кто не рискует, тот не пьёт шампанского. Посиделки в «Узумаки» в перерывах между планёрками и созвонами стали чем-то привычным. Обсуждение последних новостей и совместные прогулки до общежития — тоже. И то ли весна на меня так действовала, то ли смена работы, то ли общество Накаджимы — а, может, и всё вместе: я впервые за долгое время после смерти Одасаку подумал, что жить — не так уж и плохо. — Я не знаю, что с вами делать, — вздыхает Ацуши, массируя переносицу. Его потряхивает, потому он садится на край матраца и тут горбится, упираясь локтями в колени. На меня не смотрит — наверняка гипнотизирует закрытую дверь — Я… — он тяжело вздыхает. — Я не умею делать вид, что всё нормально. А вы, Дазай-сан, кажется, очень даже. И мне стыдно, что я ничего не заметил, хотя всё время был рядом… Шестого мая — финал Золотой недели — я не смог встать с футона. Сначала смотрел в потолок, а затем — спал. Чуть не пропустил первый рабочий день. Борясь с тяжестью в теле и головокружением, дополз до совещания — сил хватило лишь на защиту плана на третий квартал. Игнорировать настырный взгляд встревоженного кохая удавалось с трудом, однако безразличие прочих коллег заставляло меня думать, что я справляюсь. Утопиться мне захотелось… Не помню даже, когда именно. Йосано-сан, посмотрев на незаполненный дневник настроения и результаты анализов, лишь покачала головой и предположила, что произошло это аккурат в начале мая. — Когда тебя пустили? — перевожу тему, чтобы не расчесать свежие шрамы на запястьях. Улыбаться получается всё хуже. Хочется вскочить и убежать подальше, но состояние нестояния, увы, не позволит мне такой роскоши. — Четырнадцатого числа, — отвечает Накаджима и поворачивается полубоком. Он всё ещё хмурится. Совсем не верю, что кохай сейчас злится. — Пятнадцатого. Потом шестнадцатого… — Парень загибает пальцы, медленно поворачиваясь ко мне лицом. — Я заходил к вам каждый день, — смотрит мне в глаза и дышит так часто, будто только что финишировал марафон. — Каждый день ждал, когда вы проснётесь, — замолкает на какое-то время, пытаясь отдышаться. Не знает, куда руки деть: сначала теребит ими край больничного покрывала, потом переключается на висящую на нём мешком футболку. — Хотел спросить, зачем вы это сделали… Но сказать вам нечего, да? Только сейчас замечаю, что Накаджима заметно похудел. Его причёска — и без того странная — в совершенном беспорядке, глаза впали и потускнели. Он побледнел и сделался совсем зашуганным — как в первые дни в нашем агентстве. Закусываю щёку. Слабо верится, что за меня можно так сильно волноваться. — Ацуши, — кохай дёргается, когда я зову его по имени, и смотрит исподлобья. Мне сложно понимать, что думают люди — если речь идёт о чём-то хорошем, моя тревожность такому не научена, она ждёт лишь ножа в спину. Делаю осторожный вдох и протягиваю ему руку, — я болею, и… Он сжимает мою ладонь осторожно, не касаясь своими длинными пальцами шрамов, на которых на какое-то время задерживает глаза. Даже губы не поджимает. — Знаю, — перебивает Накаджима и тут же тушуется. — Я… догадывался, — смотрит мне за плечо, на помпу, часто моргая. — Спасибо, что поделились. Вы хорошо справлялись… — вздох. — А сейчас главное, что вы — живой. Но мне всё ещё многое не понятно. И я хочу понять, если мы… Если мы будем продолжать общаться. Взгляд глаз цвета глициний становится мягче, пока кохай говорит, и я совершенно теряюсь. Открываю рот, чтобы хоть как-то разбавить серьёзность диалога, но ни сострить, ни пошутить не выходит. Ситуация патовая, с какой стороны на неё не взгляни. — Спасибо? — тяну удивлённо и выгибаю бровь, наблюдая за тем, как Ацуши вырисовывает круги на моей ладони. По его лицу понимаю, что неуютно сейчас не только мне, и от этого плечи сами собой расслабляются. — Такое иногда случается, но, — свободной рукой тянусь за водой, пытаясь сглотнуть вставший в горле ком, — если не забывать про таблетки… — Состояние можно стабилизировать, — мягко кивает Накаджима и подаёт стакан, стоящий от меня слишком далеко. Для этого ему приходится отпустить мою руку и встать с кровати. К собственному удивлению, чувствую разочарование. — Йосано-сан в общих деталях объяснила мне, что к чему, — он отводит взгляд, сцепив руки перед собой. — И сказала, что как только ваше состояние стабилизируется, вы сможете… Вернуться к обычной жизни. Мне отчего-то вспомнился диалог с человеком, чьё лицо мне бы хотелось стереть из памяти. В те годы каждый второй с любопытством, смешанным с отвращением, смотрел на бинты, в которые я кутался, и лишь ему одному было известно, что под ними скрывается. Наверное, потому я и казался ему забавной зверушкой, годной для препарирования человеческих пороков. «Всё равно ведь ценности в том, что люди привыкли звать жизнью, не видишь», — говорил он, выписывая очередной экспериментальный препарат. Доэкспериментировался, блять. — Как думаешь, — недолгий диалог меня жутко утомил, потому осторожно укладываю голову на подушку. Потолок всё такой же белый, — жизнь, которую мы живём, можно назвать «обычной»? Повезло, что Одасаку вытащил меня из того ада. — Дазай-сан, я… Только вот стоила ли игра свеч? — Осаму. Ацуши вдруг обнял себя за плечи и нервно засмеялся. — Я имел в виду… — он закусывает губу и вдруг снова садится на кровать. — Осаму, — начинает хрустеть пальцами, — я скучаю по прогулкам с вами между встречами и походам за кофе. И не могу уже читать Котлера. Мне кажется, я процитирую его от и до, если Куникида-сан заставит, — Ацуши, посмеиваясь, неосознанно поправляет одеяло и, кажется. Краснеет почему-то. — Мне в этом вас… — «Тебя», — поправляю его, слабо улыбаясь. — Тебя, — всхлип. — Мне тебя не хватает… Приподнимаюсь на предплечьях и вижу, что, кажется, довёл парня до слёз. Хочу сказать что-то, но тело опережает волю. Обнимаю его неловко, не зная, куда руки деть, а он льнёт ко мне доверчиво, лбом в грудь утыкается и плачет. Глажу его по спутанным волосам, пока он цепляется за рукава больничной рубашки и всхлипывает так, что меня начинает трясти. Руки осторожно бродят по чужой спине, пока я пытаюсь свыкнуться с мыслью, что из меня ни семпая, ни приятеля, ни человека нормального не вышло. Всё, к чему я прикасался, ломалось — хотел я того или нет. Даже Ацуши сломался. А мы ведь не были знакомы и полугода… — Ацуши, — шепчу в макушку осипшим от волнения голосом, — прости меня. В тот момент впервые за долгое время что-то чувствую. Не зуд от катетера в запястье или спутанные нити мыслей в грудине. Что-то, заставляющее меня чувствовать себя живым. Мне не пусто, не холодно… — Д-Дазай-сан? — сипит Накаджима, вдруг отстраняясь. — Ох… Он обнимает крепко, рвано дыша, и легонько качается вперёд-назад. Себя хочет успокоить? Или меня?.. — Вот так сцена! — Внутри всё выстывает в секунду, и я порываюсь вырваться из тёплых объятий, но Ацуши держит меня крепко. Загораживает собой от Йосано и смотрит на неё так, будто бы это она меня надоумила с набережной в океан сигануть. — Дазай-кун, ты почему не рассказывал мне, что обзавёлся таким прекрасным молодым человеком? Да и вообще, не помню, чтоб видела тебя ревущим… Акико никогда не отличалась деликатностью или умением соблюдать субординацию, но именно за это я её и ценил. — Йосано-сан, — пыхтит Накаджима, краснея пуще прежнего, — это некорректно! Дверь была закрыта, и вы… Женщина, сложив руки на груди и натянув на лицо одну из усмешек, от которых меня пробирало, опиралась о стену и с любопытством наблюдала за нами. Всё-таки у врачей не отнять «научного интереса» в отношение людей некоторого толка. Маньяки чёртовы… — А вдруг он здесь вены режет, пока ты с Кёкой чаи гоняешь? — Йосано подходит к кровати и за шкирку оттаскивает Накаджиму на противоположный от меня край. Тот не сопротивляется и выглядит при этом как нашкодивший котёнок. — Не тебе мои методы работы осуждать, Накаджима-кун. Этого, — кивает в мою сторону, — не первый раз с того света вытаскиваю, — закатывает глаза. — И вообще. Дайте мне поработать, а потом лобызайтесь, сколько душе вздумается. Желательно, конечно, не в больнице… Но тут уж как попрёт, да? Пока Акико выдаёт свою тираду, утираю слёзы и пихаю Ацуши босой ногой. Тот выглядит обескураженным, но быстро собирается в кучу, продолжая хлюпать носом. Неожиданно для себя начинаю смеяться. Совсем не замечаю, как пролетает время. Из больницы меня выписывают в начале июля, и почему-то меня не покидает ощущение, что я-в-мае и я-сейчас — два разных человека. Дует тёплый южный ветер, возвещающий конец сезона дождей, чья душная и застоявшаяся сырость всем порядком надоела. Шелестит густая, сочная листва на подстриженных деревьях, что выстроились в ряд вдоль пешеходных улиц. Солнце выглядывает лениво из-за облаков, заставляя меня то и дело щуриться. Прикрываю лицо ладонью и вглядываюсь вдаль. Если так подумать, эта история началась здесь — напротив станции Мотомачи-Чукаги. Стоя спиной к четвёртому выходу, вижу брезжущую вдали зелень парка Ямашита и почему-то передёргиваю плечами. Пахнет свежестью и новым началом. Неподалёку я впервые повстречался с Одасаку. Здесь Чуя сказал мне, что женился. Отсюда я отправился в Токивадай. Сюда же вернулся, чтобы… — Осаму! Прости-прости-прости! — говорящий приближался стремительно. — Я проспал! Забыл дома таблетки — пришлось вернуться, — он тараторил так же быстро, как наши коллеги-французы, — а потом в метро потерялся, а потом чуть в обморок не упал из-за этой дурацкой жары! Прости-и-и-и-и-и-и… Я обернулся — просто потому, что мне показалось нужным это сделать. За спиной меня ждал запыхавшийся Ацуши, одетый в синюю тай-дай футболку и простые джинсовые шорты. На плече у него висела сумка-почтальонка, обвешанная значками и ремувками. Обул он видавшие лучшие времена чёрные конверсы. Про ярко-жёлтые носки мне даже сказать нечего… Улыбаюсь и приветливо машу ему рукой, после чего оказываюсь в медвежьих объятьях. Теряюсь на мгновение, но быстро соображаю, что хочу обнять его в ответ. — Ничего страшного, — первым отстраняюсь, после чего треплю Накаджиму по голове. Он под это прикосновение подставляется и едва ли не мурчит. В прошлой жизни точно котом был. — Купим воды и пойдём? Заглянув в магазинчик, мы двинулись к пирсу Осанбаши, чтобы исполнить мою давнюю мечту. — Тебя все ждут, — невзначай бросает Ацуши, когда мы бредём вдоль парка Ямашита. — Рампо-сан интересовался, когда ты выйдешь. — Смотрю на него недоверчиво, и Накаджима торопливо поясняет: — Зарубежные заказчики отказываются работать с Куникидой, потому что он по их мнению слишком педантичен. Это про… — он мнётся. — Ну, тот проект… — А, ты про тех гандонов, — посмеиваюсь, закатив глаза, и, пока парень смущённо что-то лапочет, осторожно беру его под руку. Не замечаю сопротивления и бережно переплетаю наши пальцы. — Куникида, небось, на совещаниях с ними краснеет, как школьница? Оказалось, Ацуши познакомился с Кёкой в Юбо, когда только собирался переезжать в Канагаву. И именно она помогла ему оформить бумаги так, чтобы он мог проходить ко мне в палату. — Не забывай, что это он за тебя тендер заполнял, — Накаджима бьёт меня кулаком в плечо и вдруг переводит тему: — На самом деле, мне кажется, они по тебе соскучились. Ну и Фукудзава-сан хотел о чём-то с тобой поговорить. А ты его знаешь… Говорят, работники креативной индустрии — члены одной семьи. Неблагополучной, конечно, но всё-таки весьма и весьма дружной. — Знаю я его разговоры… — смотрю на неумолкающий океан. Он денно и нощно рассказывает историю, которую не каждый хочет услышать. — Никогда не чувствовал себя, — машу свободной рукой, пытаясь подобрать слово, — не знаю. Дома? Сложно сказать, как чувствуется место, которого у тебя нет и никогда не было. Не церемонясь особо, Ацуши даёт мне подзатыльник. — Если б не знал, что ты пьёшь таблетки, — нахмурился он, — подумал бы, что у тебя снова субдепрессия начинается. Тебе не нужно больше притворяться, ты же понимаешь это? Не со мной, — смотрит на меня серьёзно, и мне почему-то становится стыдно. Люблю его непосредственность и честность. Но привычки открываться у меня как не было — так и нет. — Курить хочу, — отвечаю невпопад и тянусь за нирдошами в карман летних брюк. Не нахожу сигарет и поджимаю губы: совсем забыл, что выкинул их под угрозой расстрела. — Просто… Прислушиваясь к разговорам туристов — исторический центр города как-никак — мы доходим до Осанбаши. Молчим, прижимаясь друг к другу плечами и глазея по сторонам. Ацуши ни разу не был здесь, а я уже забыл, когда в последний раз ходил на пирс, чтобы полюбоваться округой. Спокойным небом. Мельтешащими вдалеке людьми. Величественными кораблями. И тремя зданиями, уцелевшими во время землетрясения в Канто. — Смотри, — показываю пальцем на красную кирпичную башенку, — это «Валет». Мемориальный зал открытия порта в Йокогаме. Там, — киваю чуть правее, — «Королева». У неё зелёно-синий купол, моряки видят его первым делом, когда оказываются в нашем порту. — Что-то внутри начинает неистово искриться, когда я вижу последнюю башню. — А это — «Король». Не разбираюсь в архитектуре, но мой близкий друг, — знакомый ком в горле, — Одасаку, говорил, что европейцы это здание почему-то жутко любят. — Одасаку… Ты про него что-то рассказывал, — бормочет Ацуши, вылавливая Валета, Королеву и Короля в лабиринте узких улочек нашего города. — Спасибо, что поделился. Только… Почему именно это место? Несмотря на то, что рядом изредка проходят люди, обнимаю Накаджиму и замираю на какое-то время, пытаясь избавиться от нахлынувшего на меня чувства одиночества. Странно. Я ведь так долго этого хотел… — Если найдёшь точку в пространстве, откуда увидишь разом башни Валета, Королевы и Короля, — повторяю то, что говорил мне Одасаку, и вдруг понимаю, что не могу вспомнить его лица, — получишь то, чего больше всего желает твоё сердце. Мы встречаем людей трижды, прежде, чем они станут для нас кем-то действительно ценным. — Вот оно что, — тянет Накаджима, отстраняясь. — И чего хочет твоё сердце? Моё желание исполнилось той ночью. Потому я просто кладу подбородок на светлую макушку. — Чтоб ты остался.

Слёзы на щеках твоих не слабости следы, а то,

Что нам поможет побороть её в себе тот час.

Роняя слёзы своей души,

Мы улыбнёмся сквозь них опять.

Ведь всё хорошо.

Мы продолжим вдаль идти.