Baldrs Draumar

Как холодны были воды. Драккар рассекал послушные волны, равно как и его топор тела раздраженных недругов. Мелькор расслабился, отбросив топор, и выдохнул от того, что Ньёрд ныне был облечен спокойствием, добрым духом, и потому море не бросало им в день никаких бедствий, и ветра встречные были им покорными спутниками. Клубни пара выпорхнули из ноздрей; воды, казалось, были холоднее самих порталов в царствие владычицы Хель, коварным великаном исторженной. Зима сталась привычно недоступной, суровой, испытывающей, оглушенной к деяниям Бальдра и прошениям людским, как и жертвам всеместным, и даже приближение Йоля не воодушевляло изголодавшихся по теплому солнцу северян. И всякая охота была непосильным трудом, ночи желали им скорейшей гибели, а руки коченели так сильно, что грести было практически невероятно - сравни божественному наговору. И Мелькор, свой люд лишая сна и ужаса перед природным заговором, молвил так громко, что услыхала сама Хель и присмирела в своем мире в пределах корней, а холод, исходивший от его взора, был чище льдов сковывающих, крепче мороза и острее вьюг. — Проявить слабость на воде – значит умереть, не достойно небесного зала славы. Нескольких он просто выбросил за борт, и безмолвие способно было заглушить шумы волн да вопли о милости, зернах разума и ясности. Бесполезные, худые и больные – он предпочел не вспоминать их имён, пусть мог над головами ворон памятный пролететь едва замечен. Драккар в тот миг словно ободрился, драконьим рёвом предупреждая владения морские, будто бы взлетая над солеными водами. Мелькор не вспомнил их имена, но все еще чувствует режущую взор кровь брата на своих руках, и заляпанный ею наточенный до предела топор. Он помнил, как обух его орудия коснулся щеки огненным лобызанием, оставив вечный след, отметину кровавую, дивную личину уродующую позорно, с грязью смешивая. Мелькор, исполненный ненавистью первородной, полынью предательства исполосанный хлестко, нежданно, поразил кровь родную с такой силой, что всякий берсерк становился не более чем беззащитной пчелой вдали от пустого улья. Манвэ пал пред ним, клейменный взорами своего хирда, и присущее ему светлое величие и добрый нрав сменился комом земельно-кровавой ярости, над коей посмеивались слепые драугры. Манвэ пал, и Варда, и земью, и возвышенным просторам верная мужу, и проклятая звездным небом, устремляла стрелами в его черную спину наговоры-проклятия, коим не сбыться и ввек. Заклятия выплетала, неугомонная, опозоренная, какие не предназначались даже для коварного затейника Локи, но Мелькору тем было веселей. Гронд был медведем, застывшим в ожидании стремительной, полной ярости и безрассудства, атаки, натиска, вторжения в укрепленные пределы, кои суждено было порушить. Гронд был воплощением Мелькора - темнотой, рожденной в глубинах его очей, вырезанным из древ гневом, увековеченным трудами его рук. Он и франкские кузнецы явились многим мастерами – закаленными и разгоряченными, воинами, знавшим достойную плату своим сотрясающим покровы что неба, что земли, созданиям. После Мелькор убил и их следом – вырезал, подобно скоту, не имевшему боле ни ценности, ни горения его устремлениям по миру. Позволил своим варварам разорить, обесчестить – избавиться громогласно, как от истоков скверного прошлого, почти скальдически-безнадежного. Мелькор нес гибель, подчинял, похищал, ведая, что обращает и присваивает себе все, что так или иначе ценностью искрилось по праву силы, и обогащался с тонкой, едва заметной улыбкой на лице. Он не носил густой бороды и потому был бесчестен; Мелькор не желал, в сущности, держать насмешку над длиннобородым Одином, в коего он не верил, коего не считал ни защитником своим, ни мудрейшим из странствующих воителей. Мелькор был сам себе гнев нарастающий, и сам себе бог, вершитель своей судьбы не сплетенной, разумнее Вотана и смертоноснее почтенного многими в его хирде Тюра. В сути своей он был великий отступник, что от воли отца, что от присутствия богов-асов, и прозвали его северные варвары Мятежным – за страшные деяния не только против замысла богов бессмертных, но, что еще ужаснее, и кровной родни, оплатившей за предательство открытыми ранами да приговором неутешным. Мелькор выплевывал кипящую желчь, покуда речь неизбежно заходила о Манвэ или о его великоверной жене, к коей он испытывал чувство куда большее, чем отвращение, и неспокойнее, сильнее, чем к единокровному брату. Их связь вызывала в его нутре ледяную ярость, что не способны будут сдержать ни ветра гулкие, ни соленые морские воды – ярость, подобная стремительной поступи божественных лошадей и кличу берсерков, вскинутым копьям с насаженными на них несмышленными недругами. Та ярость, воспетая рассекающим глубины драккаром, словно кинжал песок жемчужный у берегов коралловых. Музыка, рожденная в момент их появления на недружественной земле, освещаемой лишь слабым огнем, была явлением таким естественным и настолько чистым, что хотелось вдруг рассмеяться до того, как прочищена потоками безумного веселия станет глотка. Их отец в дар преподнес им нечто столь бесполезное и вечное, как сам зеленистый Иггдрасиль - она пульсировала, стихала и разила будто гром, задыхалась и стонала, лила горе и была весела, смешиваясь с дивным янтарным мёдом. Музыка, дарованное постоянство, была живой. И под их началом – тоже. И в тот самый миг, покуда Мелькор возжелал себе огонь и мир, преклонивший колени пред его волей, о чем, в самом деле, и грезил его отец-властитель. Рожденное пламя амбиций, подобное желаниям Одина; и тогда Мелькор уразумел, что его музыка была глумлива и звучна искаженно, будто бы мертва в самом корне: смычок хрупкий не заменял перст, и проходились они по струнам плавно, как по ступеням святынь саксонских, но звук тот был схож с предсмертными завываниями сброшенных с палубы в пучины морские, и пламя их духа угасало слишком быстро, чтобы сделать выплыть и совершить еще один вздох. Он прекратил те игры, озлобившись еще сильнее прежнего, однако мощь его врожденного гласа не оставляла сомнений ни у кого, и многие пошли за ним, поселив его речи и обещания в своих сердцах. То был сладкий, тягучий напев, перемешанный с хлопками пчелиных крыльев и плавными движениями ядовитых змей. Он обещал своему хирду богатство и место за столом в чертогах Вальхаллы, лучших из искусных женщин и преданных соратников, вечный ворох мёда и хмеля, славные битвы и сопутствующие глаза Одина, гордо взирающие на сынов доблестных, его тенью от опаленных костей вскормленных. Мертвая музыка должна была смениться живой. Они шли за огненным небесным шаром, за мутными очертаниями его лучей, они ублажали моря поверхность и гущи так, как не совершал до них никто, и забрели в своих странствиях туда, где не ступали доселе ноги северян-варваров, опустошив и присвоив своим дланям все, на что падают алчные взоры. Кровь смешивалась с мёдом, заполняя кубки потоками, серебро отливало ржавчиной, а дома вместе с заточенными внутри семьями бедными горели так завораживающе и так верно, уходя в объятия ожидающей под стволами мертвых дерев Хель. Сколько крови пролито было, и не испить того, не измерить, не воспеть из-за стыда. Вскоре он стал конунгом, власть отцовскую переняв недостойно, пусть и богами позволено из-за полосы кровной славных мужей, укрепив Хедебю стеной, защитой гор виднеющихся в туманах. Торговые ряды расцветали, и Мелькор сдерживал себя, чтобы не закопать в пределах стен обманщиков и подлецов, обаятельных в своей слепой жадности и беспечности, осмелившихся на невежество на его же земле. Его хирд расширялся, привлеченные устремились за трудами активными, благами и кровавой дланью, стиснувшей датские пределы, устрашающей конунгов иных берегов, что за морем, за лесом, за скалой и горным хребтом. Все были заняты своим делом – будь то скот, изнуренная семья или походы на захватнических драккарах в сторону саксонских знамен да восстающих подчас франков, и всякий из них смел чтить Мелькора как идола, вырезанного из красного дерева. Когда ночь сменяла день, заместо льстящего почтения приходил хаос, а Бауглир был его прямым воплощением, почти как мертвый бог, павший от осуждающего взгляда Одина, отца предвечных. Нормандский край, удерживаемый мягкотелым Манвэ, что соглашение дружное заключил с народом чужим, чутким в битвах зловещих, покорился ему столь быстро, но Мелькор не поразился тому, на что он взаправду оказался способен. И пусть каждый его шрам, полученный в тех набегах, подавляющих всполохи недовольств, был затянут, нательным рисунком редко перекрыт, но в каждом черно-синем штрихе пульсировала мощь крыльев точно Хугина и Мунина. Мелькору не было до того никакого дела, но вороны являлись и продолжали потужно кружить над курганами, оставленными его силами, и воители его хирда внимали тому отличному знаку, обращаясь в силы, что ощущать мог Всеотец. Он помнил каждый из них, орошенный слезами дев крылатых. Сам Манвэ и не стремился к противлению, но просил о снисхождении к земле нормандской, чтобы не горела она огнем его решения о разрухе, как поучении, о благоговейном деянии к люду и обители, за которую они держали ответ, лишенным зла в самом корне, где было место принятию их волнению, воспламенению мятежному за судьбу своего свергнутого родной кровью властителя. И только лишь Манвэ был способен его гнев унять своею гибелью, изгнанием с опущенных глаз, но и франки гнусные не стали избавлены от внимания ревностного его хирда неотвратимого. Пусть Мелькор не желал руки свои в крови братской испачкать, но было так: удары хлестали лицо измученное, алые раны жидкие стекли под ногти и меж кожи расплывались, как реки во фьорд впадающие; и возглас проклятый Варды заглушил точно троллий говор насмешливый. Он сохранил Манвэ подлую жизнь, пораженный тем, как рука, будто и не прислушивалась к нему, скользнула аккурат рядом с шеей силой склоненного брата по крови. Они смерили друг друга взглядами – осужденный и осуждающий, неверящий и понимающий, гневливый и изнуренный. Тогда Мелькор, не находя ответа ниспосланным проклятиям Варды, разрезал кожу своей окровавленной ладони, и ступила алая кровь - его собственная, от коей побегам скверным суждено прорасти. В свете солнечных лучей она напомнила жидкую смолу, и вспыхнула в глубине его черных глаз, не отраженная на лике брата-отступника, предавшего его правое деяние. Позволив крови своей пролиться, пятная, поглощая брата своего алые ручьи, Мелькор взмахнул рукой резко, но, вместе с тем, необыкновенно лениво, и багровые пятна, в позоре вспыхивая, окропили лицо поверженного Манвэ. Мелькор заговорил, и все слушали его, не смея дышать, завороженно пребывая в подобии помрачения от недоброй ворожбы, ибо конунг их изъявил волю желанную, пусть темную. — Дорогой брат, ты стал мной повержен, и эта земля навечно запомнит твое падение. Преданные люди отвернутся от тебя и станут тенью моих завоеваний. Моя кровь для тебя – и клеймо, и благословение, и я, милосердный конунг земель датских, сохраняю твою жалкую жизнь с того, что ты трус. Вы с женой сокроетесь в раскинувшихся лесах, вы вольны идти в угодные стороны, но только не по землям, мне принадлежащим по праву, и пусть вас не растерзают медведи и волки в первую же звездную, - он взглядом своим коснулся Варды так, что того никто не заметил, — ночь. И ныне эта земля станет моей землей, и мое слово здесь закон, и каждый взволнованный дух – свободный дух, целованный Фригг, теперь мой. Такова моя, Мелькора Бауглира, сына Илуватара, воля. И всякая душа пребывали в безмолвии, и небо, молний ожидающее, молчало, словно видели в нем великую смерть. — Bauglir, - вдруг донеслось из колец смятенных толпы, — Bauglir! Берсерки хирда взвыли, северяне-варвары ликовали и скорбели франки, друга и покровителя лишенные в миг. Тень Душителя нависла над миром срединным, над Нормандией бьющейся, обещая ей длани защитные, яства доступные и хребты гор, золотом помазанные. Мелькор переплел руки на своей груди и кинул взгляд помутневший в серое небо, неизменно затянутое облаками покрова, ибо было оно пепельным как и в день сокрушения его брата, изгнанного с земли родной, отцом дарованной, стертого с линий властвующего рода. От памяти горькой он испытывал ощущение разверстой пустоты над сердцем остановившимся, и песчинки растворившейся злости осели на коже, точно с берега шествующие. Из вихрей тех его позвал голос, что длань его верная в каждом нашествии, неотвратимая погибель для молимых, разлученных, бьющихся неистово в ответ, но волею судеб познающие лишь поражение и зловоние от крови отсеченных голов. — Конунг, - глас Готмога был сравним с ударами в огромный бубен, где руки бьют вместе так сильно, что способны прорвать натянутую кожу козлиную; и глаз его был зорок, и дух неотвратим, — земля. Хирд воодушевился, ободрился, утопая в молве о заждавшейся земи, вскормившей их, а Мелькор ничего ему не ответил, даже не взглянул туда, где виднелись родные очертания земли, где он возрос, и дух его не содрогнулся, ибо нутро было полым, и ничего он не чувствовал, устремляясь к берегам родным, точно не познавший одоления франков непокорных и погрома святынь их холодных, каменных, какие брат просил сохранить бесстыдно. Одинокая слеза снежная упала ему на нос, умирая, и не суждено ей было дожить до прихода Бауглира в край родной, скорбный, но возвеличенный средь вод студеных. В пеплом укрытый чертог.