Baldrs Draumar

Флот Бауглира пересек фьорд Шлей беззвучно для живых меж гор и стремительно быстро. И пусть был день, но явлена была серость изобильная, и северяне, подталкиваемые грубыми речами Готмога, усердно гребли в сторону берега, словно боясь гнева его расправы. Мелькор едва оперся об ясеневую корму, наблюдая за своими воителями, уязвленными речами Готмога, кои не смели поднять на него взгляд, страшась одной его тени, изваяния замершего, внимающего неподнятым волнам за их ремеслом. Холодный ветер приласкал выбившиеся из тугой косы редкие пряди смоляных волос, и Мелькор услышал привычный запах окрепшего, живого Хедебю, будто в расцвете очертаний его отца: чистой воды, где утопцев не было, костров и жареных свиней, заглушающие запах пота и медовых гуляний, редкий аромат ядовитого вереска. Теперь был и снег, что из-за редкого явления солнечной колесницы порой обращался тусклой, безжизненной и бескровной синевой, что серостью, подобной пепла кругам. Мелькор знал, что не было иного и во владениях Хель - девы старшей, изувеченной родом. Хедебю встретил их неизменно победоносное возвращение ликованием с позолоченных волн и радостными кличами, где голоса твердили беспорядочно его имя, точно он был хвалой богов ниспосланной. Хольды бросали с позволения своего конунга монеты серебряные и, улыбаясь, принимались обжиматься с незамужними женщинами, кои ласки требовали, внимания за слитком сплюснутым лишним. И не было тех, кто сомневался в силе и удаче конунга своего бесстрашного, а потому в медовом зале вскоре грянул великий пир, какого в Хедебю еще не помнили, в каком мёд тек нескончаемым потоком к истокам органов внутренних, и нежному мясу не было конца за теми столами накрытыми, пышно украшенными по случаю отрадному. Дозволено было испить в один лишь миг из чаш древесных в том застолье и трэллам, неустанно трудящимся до пота, до слёз, до падений без сознания ясного, и славили они владыку своего вплоть до выпавших зубов и стертых до костей от изнурительных работ пальцев тоньше лап птичьих. Скальды играли славящие суровые песни, складывая стихи о подвигах конунга – о том, как сразил он своего брата-отступника, сохранив ему жизнь и призрачное право на наследие своего невзрачного имени. Мелькор наблюдал за всяким духом, увеселившимся на утомительном пиру, пускающимся то в пляс грязный, то в противоборство на кубках медных, заприметив даже капризного годи со своими ундирменнами. И хотя в череду минувших дней они не удостаивались чести, чтобы воссесть вместе с конунгом под одной крышей, однако Бауглир задобрен был кровью братской, пролитой его же дланью у крепи франкских твердынь. Мелькор был творцом разрушения, отцом хаоса первородного, откуда жизнь вытекла капля за каплей, и устои он рушил, в пыль осадка обращая, обычаи рвал и по земле рассеивал, и зная о том, переживая отражения деяний властителя, варвары не шли наперекор его воле, слова вопреки его не ставили, и принимали покорно, стремительно, безутешно. Возрождаясь из разлома столь скоро, что сам Тор реже упоминал о себе ударами собственных порождений - дочерей-молний. И совершенно не был способен поддаваться играм изворотливых судеб, и совершенно не был подвластен мёду хмельному разлитому, медному, обжигающему. Испить при конунге и смочь опьянить его, Бауглира, кровь, было, взаправду, невообразимым явлением – такой выдержке и бесстрастию могли позавидовать сами боги, и в чертогах Вальхаллы ему не было бы равных. Он не был мёдом влеком, не искал в нем утешения и забавы; а выбросить призыв в том искусстве ему могла лишь отважная Мэассе, обделенная разума бледными зёрнами, – почитаемая северянами воительница, которую порой обзывали бескрылой валькирией, памяти лишенной при камня падении. Однако Бауглира, властителя своего, превзойти ей не суждено было, и конунг насмехался над ней открыто, пытаясь получить тот рысий огонь, которого он подпустил к себе ближе, дозволив служить тем вихрям буйным. Однако Мэассе в своей сущности была совершенно не той, кто был ему в самом деле нужен – она лишь преданная дева, воющая порой, словно одичавшая собака, и в своих плавных изгибах и движениях походившая на устремленный, мстительный драккар. Дивна, удобна, но столь проста и неуклюжа в остроте ума – Мелькору достаточно было заглянуть в её глубокие глаза, чтобы прочесть рой замыслов, истекающих на поверхности цветной. Приземленных и грязных, вопреки молве о её божественности. — Отправить Мэассе в нормандский край было мудрым решением, конунг, - голос Лангона был поникшим, и если бы Мелькор знал его хуже, чем есть, то решил, что тот изможден не привычной усталостью, — она, в самом деле, мной неуправляема, однако её появление на землях чужих заставит неугодных сотрясаться в страхе, и с волей властителя обяжет считаться. Но для того её цепи должна держать крепкая рука. Мелькор не удостоил его ожидаемым взглядом, раздражаясь тому, что с ним заговорили о намерении именно в миг распития. А Лангон наблюдал за ним неприметно, не притрагиваясь к положенным яствам, точно заявляя о своей вовлеченности в то деяние, какое его не касалось. Своим длительным безмолвием он заставил Лангона, одного из верных псов своих, присмиреть, взгляд настырный опустить, прикусить язык до болей заслуженных. Бауглир осудил его, и взглядом не коснулся намерено. — Лангон, - глас Мелькора был оком льда, и пальцы ярла невольно дрогнули, а в корнях зубов кольнуло, — ты позабыл, что всякое моё решение выходит за пределы обыкновенной мудрости, «верного» или «неверного». Но с чем ты не справился в этот раз? Ужели она смела сжечь чей-то дом или опорочила светлость годи? Или, быть может, выкрала твоё покрывало, пока ты того не видел? Какой прок от тебя, коли ты не можешь справиться с одной женщиной? — Безумные женщины опасней неистовых мужей, - пристыдился Лангон, однако искал себе оправданий, как умел, и Мелькор оказался согласен с этим изречением, вскинув перста да брови взметнув, дозволяя продолжить приближенный лай, — а жажда сражений затуманила её разум, конунг. И пусть она предана жизнью своему властителю, как мы, но многие берсерки лишились своих костей покуда вы были в походе. — Ха! – прокатилось по залу так легко и громко, что заглушило собой пение и звуки струн и бубнов, рогов и чаш, а восторженные голоса викингов и вовсе утонули в нем. Мелькор странным образом развеселился, но столь же быстро охладел, наблюдая за оживленным медовым залом, наполненным вереницей славных историй, многими надуманными, — Бешеная тварь. Вестимо, мне бы стоило назначить её форингом. Стала бы куда полезнее, чем разленившийся Готмог. — Готмог, хоть он и неотесанное чудовище, но умелый воитель, не подвластный безумства припадкам, - Лангон, казалось, вступился за другую душу - и не ясно было, дивно то или же дурно, — с ней же многим сложнее. Мелькор сделал вид, что удивился. — Впервые на своей памяти могу слыхивать, чтобы ты добро вел речи о Готмоге. Тебя что, покусал припадочный гусь? Или истинная причина кроется в тех грибах… — В вашу славу этот чудный эль, конунг, - Лангон осмелел спьяну и пресек русло разговора, нервно поднося к губам питьё чуть подрагивающими пальцами, но лик оставался все таким же хмурым и надменным, а очи закатывались едва от раздражения. Мелькор усмехнулся откровению подобной наглости и удобнее устроился на шкурах, обтягивающих подобие того, на чем восседали саксонские властители. Совершил еще один большой губительный глоток чудного эля, приятно обжигающего горло, приятно расслабляющего всё тело. И пусть Лангон не имел обычая лгать ему, и смущался он по-прежнему с вытянутым надменным ликом, точно узрел уродливую жабу, покрытую заразными язвами, – Мелькор был окружен водоворотом скуки и вихрями уныния. — Я волен был отослать с нею Макара – совместно они в силах успокоить людей Нормандии и, вместе с тем, укрепить там мою волю, дать пеплу петь и дыму кружить вьюжно. Он говорил с нею в миг, стоило сойти с крепких драккаров, воротивших к дому их души, и не желал он слышать никакой молвы, полной противления его воле, твердому, как гор хребты, решению, ибо ведал Мелькор, что Хедебю восстановится от ударов порочных Мэассе, и другая земь станет ей ближе - та, кою не следует жалости подвергать. И Макар, спутник и любезный её брат, в полной чаше рассудка, его же волею отправится следом, сдерживая то, чему может приключиться ужасный от деяний рыси белоснежной исход. Бауглир немедля велел им начать приготовления, ибо льдов стекло ожидало их в пути. Корни Нормандии стались воплощением тепла, выплюнутой мягким, утонченным Фрейром, и земли те благосклонны к трудящемуся в широких полях люду. Её почва милостиво одаривает что зерном, что злаками, скот не мрёт, дозревает мясо, и шерсть его мягка и блестит на солнце искрящем, кое освещает там ярче и горячей, чем колесница пробегает над просторами северными, обителью варваров заспанной. Мелькор невзлюбил каждый локоть той земли, тех полей, покинутых огнищ, каменных сводов, где расставлены под коленями свечи, и каждое издохлое тело, глупо и шумно хлопающее глазами, не способное поднять и удержать щита защитного. Всякую живую травинку, склоненную к закату, каждое облако перистое, пролетающее над бывшими владениями Манвэ, или звуки журчащих, не мерзнущих рек, – они были столь светлыми и чистыми, будто исцеляющими хворь, и до того хотелось пролить в их колодцы кровь с разрезанных шей. Мэассе и Макар были партией лучше, проворнее, изворотливей и хитрее, однако, наделенные и силой, какая берсеркам дарована духами богов, и превосходили Готмога или Лунгортина хоть бы в том, что волею асов Макар стал мужем речистым и смел применять силу слова там, где оно казалось уже бессмысленным, да и по силу ему укротить огненный смерч Мэассе в порочной страсти, от коей едва не кипела земля. Воистину просветленный ум - редкое и достойное явление в северных краях, и, по мнению Бауглира, ему должно цениться равносильно умению биться и выживать средь огней, под шкурами змей и взором опавших звёзд. Нормандия пульсировала духом смердящим Манвэ-отступника, и потому внушала ему такое отвращение, что Мелькор спешил вернуться в открытое море, соли полное, чем вдыхать нормандский воздух, оставшись на твердой земле. Мерзко и склизко, с устремляющимся после холодом, словно в легких беспокойно тряслась мелкая рыба с разодранной чешуей . Небо в пределе том было чернее сердца Хель – бездонное и беззвёздное, и Мелькор был уверен, что не желает оно выводить его из этого отталкивающего края, гниющего от предательства и верований пологих. Но его земля была колыбелью для костей Имира, что укрывал пепельный снег, будто являющейся в срок луны слёз, его земля существует бок о бок с вечными морозами и непокорной природой – здесь колесница с солнцем редкий гость, заменяемый пламенем разводимых из раза в раз костров. Здесь череп Имира покрыт светящейся россыпью звёзд, с холодом которых не сравнится даже царство Хель. Здесь лютующий мороз – его покорный друг и воля, он сам его воплощение; Мелькор дух, рожденный в инее, живой отголосок голода и гнева врожденного Нидхёгга. Властитель замерзших пустошей и равнин, укрытых тающим пеплом, и воды фьорда обратятся корой льдов, лишь упадет на них взгляд конунга, и станет обреченным беда. Воздух здесь родной, смешанный с запахом утопленных безымянных и удачным походом охот. И каждый здесь дух свободный выковыривает скомканную красновато-бурую грязь из-под ногтей – Бауглир указывает на достойный мужа, опрятный облик, какой отец значил при жизни яркой. Во всем хаос он дозволял, кроме личины собственной, и вырисованные на нем знаки темные богов были ровными и не заплывшими, ясными на столько, сколь обращаясь не символом ярости и боли, а тихой песней павших рожениц. Покуда Мелькор, желая единообразие развеять, обратил свой глас к Лангону с одним вопрошением, то ответ был кратким и сухим – Лангон обладал отменной памятью, но оставлял заветные заметки на коже, на дощечках древесных только для того, чтобы любоваться на идеальные, точные, неоспоримые очертания словес, выписанных своими руками. Лангон усеял его предположения истинной – жизнь в Хедебю да его пределах в отсутствие Мелькора не влекла совершенно ничем особенным, даже в преддверии шумного Йоля, врывающегося каждую зиму в плеяду хаоса ростков. — В ваше отсутствие город посетил один из дренгов конунга Аулэ, - лезвием языка своего осторожно продолжил Лангон и, заприметив, как ожесточилось лицо Бауглира, смолк, обрекая себя только сильнее. — Молви. — Вестимо, стоит о том услышать наедине по завершению раскинувшегося застолья? Не сочтите это грубостью, мой конунг – я, как и прочие, желаю лишь, чтобы вы насладились свершением славной победы, - смел предложить ему Лангон, по-прежнему смущенный и точно пристыженный. — Пока я восседаю здесь и покуда Север все еще не мой, мне не отпустить даже крохи мысли об отношениях господ и защищенности своих границ. Порой приходится налаживать дела и выстраивать узы с такими narre, как Аулэ. Невзирая на плетение слов своего ярла, Мелькор не разозлился, а раздосадовано, почти устало выдохнул и небрежно махнул рукой, указывая безмолвно на то, чтобы Лангон довел до конца свою молву о том, кто был ему совсем не желанен. — Его не тронули псы. Оказали радушный прием, - у Бауглира не было в том сомнений, иначе - наказание кровавыми птицами. Лангон ответствовал самодовольно, будто бы сам сдерживал неистовство что Мэассе, что прочих, ей подвластных. — Ближе к сути. И тогда Лангон заковырял пространство под ногтями, терзаемый беспокойством, нервов клубней касающийся - Мелькор знавал этот жест, пребывая весьма раздраженным. — Его дренг молвил именно так: «В сердце моего великого конунга забралась любовь – он решил взять в жены прелестную Йаванну из древнего рода, затмившую альвов прекрасных, хоть и дочерь она им, и созывает конунга Бауглира, вместе с прочими держателями власти, разделить с ним радость события светлого и воссесть под одной крышей его чертога. Торжество назначенное - в окончании месяца, и, невзирая на печальное дело с ярлом Манвэ, конунг Мелькор Бауглир желанный гость на той земле, где Старая Уппсала извечно стоит несгибаемая. Да благословит сей союз Фригг, и пусть конунг Хедебю ответит добрым словом, ведомый мудростью Одина». Дерзкая юная кровь! Он передал кольцо в знак добрых намерений Аулэ. Уверен, что сделанное им же – никто на всем свете не сотворит такой красы. Мелькор задумчиво покрутил в руках золотой кубок, всматриваясь в меда обжигающий янтарь, и не было в отраженных очах подобия насмешки. — Йаванна, значит. Отреченная и брошенная родной кровью. — Прости за то, что говорю, конунг, - Лангон склонился к нему ближе, совсем не желая, чтобы кто-то смог их расслышать, — но злые языки шептались на границах, в глуби - там, где их не достать без усилия: молвили, что Ниэнна, обрадовавшись, благословила их связь, и что её скорбь на мгновение исчезла. Несуразица, мой конунг, но дозволь мне найти всякого, кто смел, и отрезать им наглые языки. Женщина, которую однажды, в самом далеком прошлом, пожранном туманом, желал юный Мелькор, носила это опаленное имя. Сложенная красой Фригг и мудростью Снотры, в те зимы еще не ведающая ни слёз, ни скорби. Мелькор с безразличием оглядел кольцо, которое протянул ему Лангон – серебряное, острое, бесполезное ничего, в сути своего замысла красы лишенное, как и намерения доброго. Никакого чувства прекрасного, никакого изящества, больше походившее на насмешку, но были воплощены из-под дланей Аулэ те творения, кои обращались краше округлой породы, что никогда не украсит перст. Способен ли он настолько потерять голову от чувств к той женщине, что стал негоден творить? Локи глумился бы над ним до той поры, покуда не будет сожрана луна. Прошение хотелось отвергнуть, как поступают многие боги, далекие и молчаливые, послав отрубленную лошадиную голову, но, в самом деле, то было великим оскорблением – союз и без того могучего конунга с женщиной, пусть и отверженной, однако имеющей корни властителей древности, был грозой его толком не окрепшей земле, не укрепленным границам со стороны света лесов. Не тот случай, не то мгновение, не то желание; Мелькор знает, что не будет прощен ему промах отступничества в сей миг - тогда, когда в нем нуждаются больше всего. Не способен сохранить то, что считаешь своим – более тебе не принадлежит. Владеть может лишь сильнейший и лишь за могучим, устрашающим пойдут остальные. Отец бы удивился, но сам молвил о том, когда в округе было тихо, и только луна им освещала лица. Сохранить с ними подобие братства союза – просто жалкая необходимость. В конце все концов, она будет раздавлена, и Уппсала покорится, как и Нормандия, как и Британия, как и все - то, чего не удалось уснувшему посреди переполоха родителю. И там сделать новый шаг – к тому, о чем грезил отец, и сам Мелькор, коему сны свои навязал. В висках укололо огненной стрелой, кровь вскипела от яда смертоносных змей; конунг принял единственно верное решение. Снег не прекращался.