Без сахара

Следующая неделя прошла для Гермионы в состоянии повышенной боевой готовности. Она прорабатывала стратегии, предвосхищала маневры, мысленно строила и перестраивала защитные сооружения вокруг себя. Но когда Беллатриса снова переступила порог кабинета, она была... почти мирной. На ней были джинсы и простая чёрная водолазка, что для неё было подчёркнуто неформально. Она несла два бумажных стаканчика с кофе. — Я помню, ты любишь капучино с двойной порцией сиропа, — Беллатриса поставила один стаканчик перед Гермионой с лёгкой, почти застенчивой улыбкой. Жест был настолько неожиданным, что Гермиона на секунду растерялась. — Мисс Блэк, это против правил, — автоматически возразила она, но запах кофе был дьявольски соблазнительным. — Расслабься, доктор. Это просто кофе. Не яд, — Беллатриса отхлебнула из своего стаканчика и удобно устроилась в кресле, словно была здесь старым другом. — Как твоя неделя? Это «твоя» прозвучало так естественно, что Гермиону снова отбросило в прошлое. Четыре года назад. Загородная трасса. Гермиона кричала от восторга и ужаса, вцепившись в подголовник пассажирского сиденья. Беллатриса, за рулём своего спортивного автомобиля, смеялась, её чёрные волосы развевались на ветру. Они мчались по пустой ночной трассе под громкую музыку, и скорость была такой, что слезились глаза. — Боишься? — прокричала Беллатриса, бросая ей дерзкий взгляд. — Сойти с ума? Да! — крикнула в ответ Гермиона. — Это единственное, что стоит делать! — Беллатриса нажала на газ ещё сильнее. Потом они остановились на обочине, у самой кромки леса, и смеялись до слёз, глядя на звёзды, их дыхание стелилось белым паром на холодном воздухе. Беллатриса достала из бардачка дорогой шоколад и бутылку вина. Они пили прямо из горлышка, передавая её друг другу, и разговаривали обо всём на свете. В ту ночь Гермиона чувствовала себя самой живой, самой свободной. Беллатриса была ключом, отпирающим все её клетки. НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ. Кабинет. — Моя неделя была продуктивной, — отрезала Гермиона, отодвигая стаканчик с кофе, как мину замедленного действия. — Вернёмся к вам. В прошлый раз вы упомянули о давлении семьи. Можете рассказать об этом подробнее? Беллатриса вздохнула, делая вид, что огорчена, но в её глазах плескалась усмешка. — Как же ты занудна стала, Гермиона. Раньше ты умела веселиться. — Раньше у меня не было пациентки, которая пытается стереть профессиональные границы с помощью кофе и ностальгии, — холодно парировала Гермиона. — Это новая тактика?  Беллатриса откинулась на спинку кресла, её поза снова стала вызывающей. — А что, плохая тактика? — Прозрачная, как стёклышко. И так же хрупка. Говорите о семье, мисс Блэк. Или я завершу сеанс досрочно. На этот раз в глазах Беллатрисы вспыхнул настоящий, ничем не прикрытый гнев. Кофейное перемирие закончилось, так и не начавшись. Гнев Беллатрисы, однако, оказался недолгим. На следующей сессии она появилась снова собранной и отстранённой. Но теперь её атаки стали тоньше. — Вы знаете, — начала она, рассматривая картину на стене, — я тут думала о природе влечения. О том, почему нас тянет к людям, которые для нас явно вредны. Гермиона промолчала, давая ей говорить. — Это ведь своего рода саморазрушение, не так ли? — Беллатриса перевела на неё задумчивый взгляд. — Инстинктивное желание ткнуть пальцем в рану. Чтобы проверить, больно ли ещё. Вы, как психолог, что об этом думаете? — Вы хотите поговорить о вашем влечении к саморазрушительному поведению? — уточнила Гермиона, оставаясь на профессиональной территории. — Я хочу поговорить о нашем, доктор, — мягко уточнила Беллатриса. Её слова повисли в воздухе. И снова, как по команде, в памяти Гермионы всплыл образ. — Нет, мисс Блэк, — голос Гермионы прозвучал тихо, но чётко. — Мы не будем говорить о «нашем». В этом кабинете существует только ваша реальность и моя профессиональная позиция. Вы — пациент. Я — врач. Всё остальное — материал для анализа, не более того. Беллатриса внимательно посмотрела на неё, и на её лице впервые появилось нечто, отдалённо напоминающее уважение. Не к бывшей возлюбленной, а к достойному противнику. — Как скажешь, доктор, — она поднялась. — Но знаешь, что самое забавное? Чем яростнее ты отрицаешь наше прошлое, тем больше власти оно над тобой имеет. Ты построила всю эту... крепость, — она обвела рукой кабинет, — именно потому, что я когда-то её разрушила. Ты — моё творение.  Она вышла, оставив Гермиону наедине с этим утверждением. И впервые за долгое время Гермиона не нашла, что ему противопоставить. Потому что в нём, как в самом страшном кошмаре, была часть правды.  --- Ощущение, что она провела десять раундов на боксёрском ринге, не покидало Гермиону. Слова Беллатрисы «Ты — моё творение» звенели в ушах назойливым эхом. Ей нужно было выговориться, иначе она сойдёт с ума. Единственный человек, который знал о том старом кошмаре не понаслышке и кому она могла доверять, была Джинни. Она отправила сообщение: «Дж, ты свободна? Купи вина. У меня ЧП». Через два часа они сидели на полу в гостинной Гермионы, прислонившись спиной к дивану. Между ними стояла открытая бутылка мерло и две бокала. — Ну, — Джинни сделала большой глоток и уставилась на подругу. — Начинай. Что за ЧП? Кто-то опять пытается передать тебя через отдел кадров? Или этот зануда Сеймур снова приставал с лекциями о Фромме? Гермиона покачала головой, наливая себе вина. Её рука слегка дрожала. — Хуже. Намного хуже. Угадай, кто моя новая пациентка. Джинни подняла бровь. — Не знаю. Какой-нибудь эксгибиционист-политик? — Беллатриса Блэк. Эффект был мгновенным. Джинни поперхнулась вином, закашлялась и уставилась на Гермиону с таким выражением лица, будто та только что объявила о конце света. — ТЫ ЧТО, БЛЕФУЕШЬ?! — она почти крикнула. — Та самая Беллатриса? Та, что разбила тебе сердце, превратила в нервяшку на полгода?! Та самая? — Та самая, — Гермиона выпила вина, чувствуя, как по телу разливается тёплая волна. Говорить вслух было и больно, и странно легко. — Её направили на принудительную терапию. И её дело попало ко мне. — Но... как?! Это же... Это же чудовищное совпадение! Или она подстроила? — Нет. Она не знала, что это я. Ты бы видела её лицо, — Гермина позволила себе горькую ухмылку. — Сначала она пыталась дать мне взятку. А когда увидела мою табличку... это был шедевр. Настоящая, чистая потёрёность. — О, я знала, что ее еще встретишь ! — Джинни с жадностью придвинулась ближе. — И что теперь? Она строит из себя несчастную жертву? Кается в грехах? — Нет, — Гермиона покачала головой, её взгляд стал отстранённым. — Она... ведёт войну. Тонкую. То молчит, то пытается говорить о «нашем» прошлом, то приносит кофе, как будто мы подружки. Она говорит, что я её «шедевр», что она сделала меня сильнее. — Чертова психичка ! — фыркнула Джинни. — Ты сама себя сделала, вытащив себя из той ямы! — Не знаю, Джинни, — тихо призналась Гермиона. — Иногда я ловлю себя на мысли, что эта холодность, этот контроль... это ведь действительно щит, который я начала строить именно после неё. Чтобы больше никогда не чувствовать себя так уязвимо. Джинни помолчала, наливая ещё вина. — Ну и что ты будешь делать? Ты же не можешь её продолжать вести! Это же адски неэтично! — Я... не могу её отдать, — прошептала Гермиона. — Если я это сделаю, это будет означать, что она всё ещё может мной управлять. Что я её боюсь. А я нет. Я должна это пройти. Должна доказать... в первую очередь себе, что я могу быть её врачом и не сломаться. — Боже, Гермиона, это же игра с огнём, — покачала головой Джинни. — Я знаю. Но я пока держу ситуацию. Она сложная, её защиты выстроены в совершенстве, но... она читается. Джинни удивлённо подняла бровь. — Читается? В каком смысле? — Всё её поведение, все эти манипуляции — это крик. Крик о том, что ей так же больно. Что она так же заточена в своей крепости, как и я в своей. Просто её крепость из высокомерия и яда. И если я смогу найти брешь... я смогу её понять. Не как бывшую любовницу, а как клинический случай. И тогда... тогда я выиграю эту войну по-настоящему. — По-настоящему страшно, — вздохнула Джинни. — Ладно. Я всегда на твоей стороне. Если что — звони, я примчусь с вином и криками «Я же говорила!». Гермиона слабо улыбнулась. — Спасибо. После ухода Джинни и опустевшей бутылки вина тишина в квартире Гермионы снова стала давящей. Фраза «она читается» висела в воздухе. Потому что это была не вся правда. Гермиона стояла под горячим душем, пытаясь смыть с себя остатки напряжения прошедшего дня. Пар застилал кафель, но не мог заглушить голос в голове. Что я делаю? — вопрос, от которого она убегала все эти недели, наконец настиг её. Перед ней, словно на шахматной доске, стояли три варианта. Первый: Отомстить. Использовать свою власть терапевта, чтобы заставить Беллатрису страдать. Раскрыть её слабости, унизить её «высокомерной» диагностикой, заставить платить за каждую слезу, пролитую когда-то. Этот путь был тёмным, соблазнительным и… легким. Он сулил мгновенное, сладкое удовлетворение. Но он превращал её в монстра, возможно, даже худшего, чем Беллатриса. И это означало бы, что та была права — их связь это лишь боль и разрушение. Второй: Приблизить. Сбросить маску терапевта и… что? Попытаться всё начать заново? Простить? Мысль вызывала прилив паники. Это было бы профессиональным самоубийством. И личным тоже. Довериться Беллатрисе снова — всё равно что поджечь собственный дом, в который она так долго вкладывала душу. Нет, этот путь был слишком опасен. Он вёл в пропасть. Третий: Остаться в рамках профессии. Помочь ей. Как пациентке. Игнорировать прошлое, отбросить личные чувства и делать свою работу. Быть тем самым «учебником с ногами», который так бесил Беллатрису. Это был единственный этичный путь. Единственно верный. Но разве это поможет? — нашептывал внутренний голос. — Или я просто буду отбывать повинность, закрываясь профессиональными штампами, пока одна из нас не сломается? Она вышла из душа и, завернувшись в полотенце, уставилась на своё отражение в запотевшем зеркале. Глаза женщины, которая всё контролировала, выдавали неуверенность. Месть — это путь в никуда. Приближение — саморазрушение. Остается только один вариант. Но не тот, что был раньше. Не холодная, отстранённая профессиональная дистанция. А… что-то другое. Не сближаясь, но и не отталкивая. Видя в Беллатрисе не бывшую любовницу и не диагноз, а сложного, травмированного человека. И помогая ей именно так. Без мести. Без страха. Без личной заинтересованности. Это будет её личной победой. Не над Беллатрисой, а над той болью, что та когда-то причинила. Победой зрелости над обидой. Она приняла решение. Она поможет ей. Как терапевт. Но как человек, который помнит всё. И это воспоминание будет не якорем, а… ориентиром. Чтобы не повторить прошлых ошибок. Ни своих, ни Беллатрисы.