Рождество – семейный праздник

Между тем, кем я стал И тем, кем я был — Семь часов до утра Я ушёл до рассвета, и я забыл Чьё лицо я носил вчера И он не спросил, куда я ушел Северней или южней Он сказал: «Возьми с собой Ключи от моих дверей»

На следующее утро родители Холмса отправились в гости, оставив на кухонном столе завтрак и записку с добрыми пожеланиями. Тишина, опустившаяся на дом, была уютной и звенящей, наполненной эхом несказанных слов. Разобравшись с трапезой, Холмс и Уотсон мирно курили, сидя на диване в импровизированной библиотеке гостиной. Сизые клубы дыма медленно танцевали в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь окно. — Я благодарен вам и вашим родителям за это приглашение, — вдруг заговорил доктор, нарушив молчание. — Долгие годы я не ощущал такого домашнего уюта, как в минувшее Рождество. Не знаю, в праве ли я говорить подобные вещи, но ваша семья… она подарила мне чувство, оставленное в далёком прошлом. Словно мать, отец и брат снова рядом. Словно я… наконец-то дома. Он смотрел не на Холмса, а на тлеющую сигару. Каждая его фраза висела в воздухе тяжестью признания. — Рождество — семейный праздник, — ответил ему Холмс с предельной серьёзностью. — И вы — моя семья, Уотсон. После этого визита, я уверен, матушка будет ждать нас в гости на такие же замечательные декабрьские дни. Возможно, это станет нашей новой традицией, если вы не против. — Боже, Холмс, — дрогнувшим голосом прошептал Уотсон, и его глаза наполнились влагой. Он рискнул поднять взгляд и встретил спокойные серые глаза друга. — Это… очень многое для меня значит. Больше, чем я могу выразить… словами. То, как ваши родители отнеслись ко мне… Чем я заслужил ту безмерную доброту, с которой не кровные мать и отец приняли меня, как собственного сына? То, с какой щедростью и заботой они позволили мне ненадолго вернуться в детство, которое, казалось, утеряно навсегда? — Тем, что вы — это вы, Уотсон, — Шерлок придвинулся ближе. Его колено почти касалось колена доктора. Он отложил трубку на деревянный столик поверх газет и продолжил. — Ваше снисхождение к моим странным увлечениям, неподдельный интерес к моей работе и… ко мне самому — лишь малая часть того, что делало меня по-настоящему счастливым все эти годы. А вы… вы достойны не меньше того, что имеете. Гораздо больше, чем можете себе представить. Один хороший человек заверил меня в том, что в этом мире есть вещи, которых не нужно добиваться. Вещи, которых вы заслуживаете по праву. Именно вы научили меня тому, что не всё можно получить силой интеллекта и гибким умом. Иногда мы обретаем что-то, просто оставаясь собой. Ваша дружба — самый яркий тому пример. Я никогда не нуждался в компаньоне, боевом товарище и человеке, с которым смогу разделить и печаль, и радость. Но все эти убеждения рассыпались в прах с вашим появлением в моей жизни. Я не заслуживал того тепла и заботы, переживания и всякого участия, что вы так самоотверженно мне дарили. Вы до сих пор даёте мне это с лихвой, и, что самое ценное — безвозмездно. Мне нужно здорово постараться, чтобы когда-нибудь отплатить вам тем же. И если это Рождество подарило вам ту крупицу уюта, что вы даруете мне каждый прожитый вместе день — значит, я на верном пути. Как и прежде я буду прилагать усилия, чтобы вы не забывали о том, как важны для меня. Речь Холмса, тихая и размеренная, обрушилась на Уотсона с силой лавины. Он видел, как напряжённо бьётся пульс на бледной шее детектива, как его пальцы слегка дрожат. Это была не знаменитая дедукция, не логический вывод. Это была исповедь. — Я… я не знаю, что сказать, Холмс, — голос доктора сорвался на шёпот. Слёзы, которые он тщетно пытался скрыть, подступили к горлу. — Это всё… так… — Я уверен — вы знаете, что можно сделать, — мягко сказал детектив. — И это будет значить для меня больше, чем любые слова. Ещё одна вещь, которой вы меня научили. Идите ко мне, дорогой, — жестом, полным нежной неуверенности, Холмс подозвал его придвинуться ближе. — Давайте обнимемся. Это всё, что было нужно Уотсону. Он подался ближе к Холмсу единым движением, оказываясь в объятиях, которые распахнулись для него так же широко и безоговорочно, как когда-то распахнулась дверь в квартиру на Бейкер-стрит. Доктор без промедлений уткнулся в грудь друга, крепко прижимаясь и обхватывая руками худощавое, удивительно крепкое тело детектива. Он слышал только, как оглушающе бьётся его собственное сердце, и как ровно, успокаивающе отвечает ему сердце Холмса. Тёплая ладонь Шерлока, оглаживающая спину, притупляла нахлынувшие чувства, концентрируя их в одном месте и превращая в светлую радость. Для доктора это была тихая гавань, в которой он забывался и на мгновение обретал вечность. — Вы возьмете меня в Сассекс? — прошептал доктор в лацкан пиджака Холмса, не в силах выпустить его из объятий. — Простите? — спросил Шерлок, не разжимая рук. — Вы хотите купить дом в Сассексе, — так же тихо, почти стыдливо отозвался Уотсон. — Я могу поехать туда с вами? Когда придёт время… — Ах, вы об этом, — Холмс отпрянул ровно настолько, чтобы придержать друга за плечи и разглядеть его раскрасневшееся лицо. — Думается мне, отец слегка поторопился и приложил к этому руку. — Он просил не выдавать его, — виновато хмыкнул доктор и его губы тронула улыбка. — Но я и помыслить не мог, что вы будете во мне сомневаться. Я готов был скитаться с вами по всему свету три года, если бы был посвящён в ваши планы. А вы наивно полагали, что я не перееду с вами куда бы то ни было. Мой дом там, где вы. И если вы хотите дышать морским воздухом Сассекса, то я разделяю это желание. — Мой дорогой, — лицо Холмса озарила такая яркая и искренняя улыбка, что Уотсон на мгновение ослеп. — Это вопрос не ближайших лет, но мне было важно услышать ваше мнение. Конечно, вы поедете со мной. Я пропаду без своего биографа и… просто без вас. Признаться честно, я и не подумал бы переезжать в одиночку. Сама мысль об этом кажется мне абсурдной. — Боже, Холмс, это так… Сложно, — голос Уотсона звучал тихо и неровно. — Вы повторяетесь. И, верно, говорите не про переезд? — безошибочно угадал детектив, а его пальцы мягко сжимали плечи друга. — Нет, само собой не про него. Мне так важно знать, что я… что я в равной степени значу для вас то же, что и вы для меня, — доктор не отстранялся и говорил всё тише. — Я понимал это и раньше, на уровне инстинкта, Но сейчас, когда узнал вас с другой стороны, о которой мог лишь робко гадать… И ваше желание взять меня с собой… Я не могу сказать, что со мной происходит. Иногда это больше, чем я. И оно — то, что происходит между нами… благо это или вред для нас двоих? — Мне не до конца ясен смысл сказанных вами слов, — заметил Холмс, и в его голосе не было насмешки, только лёгкая растерянность. Он заглянул в глаза друга. — Но разве может то, что есть между нами — эта верность, это доверие — быть губительным? Разве что-то, рождённое из такой преданности, способно разрушить нашу дружбу? — Боюсь, что да, — с трудом выдохнул Уотсон. — Я не могу позволить себе большее откровение, но в нём — потенциальное разрушение. Непоправимый ущерб всему, что мы строили долгие годы. И если вам невдомёк, что сокрыто в моём молчании — возможно, это к лучшему. Мне хотелось бы уберечь вас от необратимых последствий, но я так долго терзаю себя этими сомнениями… — Уотсон, дорогой, — голос детектива стал твёрже. — Накануне вечером я уже говорил, что вы — мой самый близкий человек. Я готов разделить с вами всё. И ваши страхи, какими бы иррациональными они не казались. А если это касается нас с вами — тем более! Вы можете говорить открыто, коли я этого заслуживаю. — Конечно вы заслуживаете! — воскликнул Уотсон и в его глазах вспыхнул огонь отчаяния. — Возможно, сейчас не время… слишком рано или наоборот слишком поздно. Я не хочу разочаровать вас и винить себя до конца жизни за то, что потерял лучшего друга из-за собственной слабости. Мне хватило этого с лихвой, и я скован страхом перед тем, что уже испытал. Собственной рукой подписать этот приговор… непростительно. — Видит Бог, я смекаю, к чему вы клоните, — горько поджал губы детектив. Его брови сдвинулись в глубокой задумчивости. — Но если это сделаю я? Если я попытаюсь озвучить мысли, роящиеся в вашей голове и, как мне кажется, отражающие мои собственные? — Я сомневаюсь, мой дорогой, — с грустью покачал головой доктор. — Зная вас не первый год, мне трудно представить, что в вашей светлой голове найдётся место для таких… смутных и неоднозначных раздумий. Для чувств, не поддающихся логике. — Вы также знаете, что нельзя строить теории без должного количества фактов, — парировал Холмс. — Полагаться на слова, сказанные мной десять лет назад, делать выводы из того, что вы могли заметить в моём поведении — опрометчиво. Помните, что некоторые свои настроения я действительно склонен скрывать под маской безразличия. И мне нет прощения, если вы приняли это на свой счёт. — О, Холмс, как всё расплывчато! — с лёгкой истерикой в голосе воскликнул Уотсон. — Мы ходим вокруг да около, словно на минном поле. Скажите прямо, что вы поняли. Умоляю вас, скажите, что вы об этом думаете. Совсем не вовремя в коридоре послышался скрип двери, а щелчок замка прозвучал, как выстрел. Холмс одёрнул руки, не удерживая больше Уотсона в своей крепкой хватке. Доктор подался назад, отсаживаясь от друга на почтительное расстояние. Оба посмотрели на дверь гостиной, ожидая Уильяма и Кэтрин, вернувшихся домой. Детектив кротко взглянул на Уотсона и на секунду обнадёживающе коснулся его руки, давая понять, что всё в порядке. Ничто не разрушено. Их разговор был лишь отложен. Время текло неумолимо. Тот день был последним перед отъездом в Лондон. И весь день Уотсон был сам не свой, пойманный в ловушку между надеждой и страхом. Он сожалел, что позволил себе обнажить самую уязвимую часть своей души, высказать Холмсу все свои мрачные опасения. Доктор знал, что рано или поздно им придётся всё обсудить, но был почти уверен, что первым начать этот разговор у него больше не хватит духу. И если Холмс посчитает нужным больше никогда не поднимать эту тему, Уотсон смиренно с ним в этом согласится, и до конца дней своих будет хранить молчание, лелея в сердце те ночи в Суррее, когда он был по-настоящему счастлив и так же близок к тому, чтобы всё разрушить. Несколько месяцев назад его друг вернулся к жизни. Низменность желаний и мрак помыслов доктора не посмеют отнять у него Холмса снова. После ужина Уотсон покинул гостиную раньше, чем обычно, сославшись на усталость. Холмсу ещё нужно было наговориться с родителями. Неизвестно, когда он в следующий раз сможет нанести им визит. Снедаемый сомнениями, доктор заснул, не дожидаясь друга, под аккомпанемент тихих голосов, доносившихся снизу. Их ждёт долгая дорога, возвращение в Лондон и конец рождественского волшебства. Но что-то хрупкое и очень ценное, посеянное в сердце Уотсона, уже пустило корни, готовое либо завять, либо прорасти сквозь твёрдый грунт их привычной жизни.