Рождество – семейный праздник

Я буду учиться не оставлять следов

Учиться мерить то, что рядом со мной:

Землю — наощупь, хлеб и вино — на вкус

Губы губами, небо — своей звездой

Я больше не верю в то, что есть что-то ещё

Глаза с той стороны прицела ясны

Все назад! Я делаю первый шаг

Я начинаю движение в сторону весны

Возвращение на Бейкер-стрит было похоже на пробуждение от тихого, залитого солнцем сна в столь же тихую, но до боли знакомую реальность. Воздух в гостиной пах пылью, воском и слабым ароматом табака — запах дома. Запах их жизни. — Миссис Хадсон захватил дух Рождества, — констатировал Холмс, замерев на пороге и выпустив из рук чемоданы. В голосе его не было ни раздражения, ни восторга — лишь спокойное озвучивание факта, с которым он, судя по всему, тут же смирился. — Боже правый, — Уотсон встал рядом с другом, аналогично освободив руки. Несколько секунд они молча оглядывали гостиную, украшенную с невиданным доселе размахом. В этом году их домовладелица явно дала волю фантазии. Возле окна стояла нарядная ёлка, обычные подсвечники, стоявшие на столе, заменили узорные канделябры, а на стенах красовались венки из зелени и сушёных апельсинов. Каминная полка была заставлена позолоченными орехами и шишками. — Я разрешил ей похозяйничать у нас на свой вкус, — признался доктор и уголки его губ невольно потянулись вверх. — Не думал, что в её вкусе такая… пестрота. — Ну вот, пожалуйста, — Холмс обернулся и посмотрел куда-то вверх, едва не на потолок. На его лице застыла маска деланого недоумения. — Глядите-ка. И тут нашлось место для перфоманса. Над дверью, возле которой стояли друзья, на алой шёлковой ленте, висела пышная ветка омелы с небольшими ягодками молочно-белого цвета. — Должно быть, миссис Хадсон подумала о наших незамужних клиентах, — усмехнулся Уотсон. Заметив растерянность Холмса, он пояснил. — Старинный обычай. Люди, оказавшиеся под веткой омелы, должны поцеловаться и сорвать одну ягоду. Когда ягод не останется, право на поцелуи исчезает. Кажется, у нас никого не было. Детектив внимательно оглядел украшение, а затем, нахмурив брови, перевёл взгляд на своего компаньона. В его глазах читалась не растерянность, а мгновенный, сверхъестественно точный анализ ситуации. — Хотите сказать, — он указал пальцем на Уотсона, а потом на себя, — что мы с вами тоже… должны? В рамках соблюдения светских условностей… Доктор рассмеялся и почесал в затылке, неловко переминаясь с ноги на ногу. Сердце его совершило один тревожный, но приятный прыжок. — Я не знаю, что делают в подобной ситуации джентльмены. Наверное… жмут руки? Или делают вид, что не заметили. Холмс рассмеялся в ответ и этот звук показался Уотсону самым домашним из всех, что он слышал за последнее время. Детектив похлопал друга по плечу. — Полно вам, Уотсон. Вы скоро станете похожим на помидор, — подшутил он, заметив румянец на щеках доктора. — Давайте не будем ломать голову над социальными дилеммами и разберём чемоданы. Я несколько устал в дороге и всё сейчас готов отдать за сэндвич с ветчиной и стаканчик виски. — Читаете мысли, Холмс, — тут же согласился Уотсон и спешно наклонился, чтобы взять сумки. Жар постепенно отступал с его лица, сменяясь тёплой волной облегчения. Пока Уотсон раскладывал вещи, его взгляд упал на письменный стол. На газетах и заметках лежал конверт с официальным гербом. Это была краткое, деловое послание от Майкрофта Холмса. «В благодарность за содействие в поддержании семейной гармонии. Не буду скрывать надежды на скорую встречу в менее праздничной, а следовательно, и более продуктивной обстановке». Доктор улыбнулся. Да, это был тот самый, привычный Майкрофт и его официозный тон. Только теперь Уотсон знал, что под этой маской скрывается человек, способный на трогательную рождественскую шутку. Час спустя друзья одновременно распахнули двери своих комнат, чтобы встретиться в гостиной. Уотсон пошире открыл дверь, указывая пальцем на стену своей спальни. — Взгляните, дорогой. Нашлась подходящая рамка. Акварельная зарисовка набережной Сены, подаренная Холмсом, теперь красовалась в его комнате не хуже, чем любая картина в Национальной галерее Лондона. Она висела напротив кровати, и теперь, просыпаясь, доктор первым делом будет видеть парижское закатное небо, под которым его друг думал о нём. — А я всё думал, что же вы так усердно колотите, — рассмеялся Холмс, подходя ближе. — Что ж, я польщён вашим вниманием к этой скромной художественной работе. Надо сказать, она хорошо вписалась в интерьер. — Ещё бы! — Уотсон закрыл дверь и направился к обеденному столу. — Ятаган я бы разместил на полке в гостиной, рядом с вашими справочниками. Ведь вы не будете против? — Нисколько, — кивнул Холмс, следуя за ним. — Пока вы спали в поезде, я не терял времени и штудировал труд Фрэнсиса Галтона. Не терпится проверить полученные знания на опыте. О, и эту замечательную лупу, — он похлопал себя по карману пиджака, в котором лежала упомянутая вещь. — Как скоро Грегсон заявится к нам с просьбой о помощи? — Надеюсь, в ближайшие дни. Иначе мы сойдём с ума от безделья, — доктор заглянул в небольшой буфет и достал бутылку горячительного и два стакана. — Это вы верно подметили. Гляжу, вы уже разливаете? Замечательно, — Холмс подошёл к столу и достал из стоящей на нём корзинки сэндвичи, которые Кэтрин заботливо упаковала им в дорогу. — Нас не было всего неделю. По ощущениям прошёл целый месяц, — подметил доктор, садясь за стол и протягивая другу наполненный стакан. — Это была незабываемая поездка. — В Суррее время летит незаметно, растворяясь в покое. Но ничто не сравнится с уютом родного дома, не так ли? — мечтательно произнёс Холмс и в его словах не было ни капли привычного скепсиса. — Мне нравится ваше поэтичное настроение, друг мой. Выпьем же за возвращение! В гостиной раздался приятный, чистый звук бокалов, соприкасающихся в домашнем радушии и искреннем тосте. Они выпили, и Уотсон ощутил, как тёплая волна спокойствия разливается по всему телу. Они дома. За поздним ланчем Холмс стал расспрашивать друга о том, что ему удалось узнать от Кэтрин и Уильяма. Уотсон без прикрас поведал о прочитанных письмах, рассказах матери Холмса за чашечкой чая и добрых воспоминаниях отца во время шахматных партий. Доктор упустил самые щемящие детали, но друг его, казалось, и так понимал всё без слов. — Это незначительные глупости. Но все они — часть моей биографии, — ответил детектив, выслушав друга. — Осмелюсь сказать, что вы — единственный, кто кроме родителей теперь знает о всех моих юношеских приключениях. И ваше присутствие на Рождественском торжестве вернуло меня в беззаботные времена, когда я был юн и… открыт. На удивление я не нашёл это чем-то выходящим из ряда вон. Даже то, как мы с вами играли в снежки, показалось мне… таким правильным и своевременным. Спасибо за вашу открытость в этой поездке. Вы подарили праздник моим отцу и матери. Но в первую очередь — мне. Никогда не перестану удивляться доброте вашего сердца. — А я тому, как усердно вы скрываете доброту вашего, — улыбнулся доктор и поднял стакан в беззвучном тосте. В его груди что-то ёкнуло, сладко и тревожно. Закончив трапезу и выпив виски, мужчины сели в свои кресла напротив камина, как в старые-добрые времена. Холмс прикрыл глаза, вытягивая ноги поближе к огню и погрузился в неподвластные Уотсону думы. Сам доктор не мог сосредоточиться на собственных мыслях. Те образовывали снежный ком, наслаиваясь одна на другую. Он думал о прошедших выходных, но в то же время — о предстоящей суете, какую принесут с собой новые дела. Вспоминал душевное прощание с родителями Холмса, но смотрел при этом на изящные пальцы друга, что в молитвенном жесте упирались в волевой подбородок. Его расслабляла беспечность, с которой он касался Холмса в Суррее, но напрягала та невидимая стена, что, казалось, вновь выросла между ними по возвращении в Лондон. Верно, это были два разных мира, что меняли восприятие действительности и отношение к некоторым вещам. Было бы предосудительным, если бы Холмс сейчас так же стоял перед ним на коленях, а Уотсон гладил его по голове, как это было в их спальне родительского дома? Смог бы он с той же лёгкостью, без лишних слов, подойти и обнять своего друга, забыв о давящей тесноте их квартиры и серости города, ставшего для них домом? Порочно ли было желание, заставшее его врасплох не только в этот момент волнительных рассуждений, но и за долгие годы до них? Станет ли его друг, как прежде, отстранённым или в нём сохранится сердечность, открывшаяся в Суррее? Ряд вопросов пробудил в Уотсоне небывалую решимость. Ему вдруг захотелось определить всё здесь и сейчас, словно завтра уже не наступит. Он всегда стойко выносил уроки, преподнесённые жизнью. И один из этих уроков он запомнил хорошо — нельзя бежать от себя самого. Сколько не пытайся, однажды запыхаешься, споткнёшься, упадёшь, и твоё прошлое, настоящее и будущее неминуемо тебя настигнут. Попытки бегства завели его в Афганистан. Затем он понял отца, скатывающегося в беспробудное пьянство и едва не дошёл до греха. Коли Бог миловал и позволил Уотсону дожить до сего дня, он не будет больше бежать. Это его время, его место и его человек. Если желания его порочны — так тому и быть. Холмс в праве осудить его и вычеркнуть из своей жизни. Но если мысли их схожи и детектив готов если не принять, но понять его — оно того стоит. Уотсону дано обрести или потерять. Он готов теперь к любому возможному исходу. — К разговору о глупостях, — заговорил доктор, вырывая Холмса из забвения. Голос его звучал чуть хрипло. — Боюсь, я волен сегодня переступить черту закона. Как и Холмс, Уотсон был человеком практики. И проверить теорию, выведенную в ходе его недавних размышлений, он не мог без помощи друга. Единственного справедливого судьи, способного вынести приговор. — О, милый Уотсон! Вспомните, сколько раз мы взламывали замки и проникали на охраняемые территории? — Холмс тряхнул головой, выходя из марева своего разума. В его глазах вспыхнул знакомый огонёк интереса. — Сейчас речь идёт совсем не о расследовании, — доктор поджал губы, но не остановился. Он поднялся с кресла и встал у камина, спиной к огню, но лицом к другу. — Об этом не принято говорить вслух. Вы не представляете, какую разрушительную силу несут слова, что сейчас лежат у меня на сердце. Особенно, если они безответны. Это рискованно, Холмс. — Когда мы с вами не рисковали, мой дорогой? — пожал плечами детектив, заинтересованно глядя на соседа. Он не встал, но его поза выражала предельное внимание. — Вы правы, — кивнул Уотсон, делая шаг вперёд. — В этом деле я могу довериться только вам, поскольку без вас меня бы не посещали такие мысли. Они родились здесь, в этих стенах, и живут только потому, что в них есть вы. Доктор дошёл до закрытой двери гостиной и замер, ожидая действий детектива. — Пока мне не ясна суть ваших умозаключений, — Холмс нахмурился, вполоборота поворачиваясь к другу. — Подойдите ко мне, Холмс. И обещайте, что не станете на меня злиться. Разрешите мне сегодня одну глупость. Всего одну. Представьте, что мы играем в снежки в Суррее. Попробуйте перенять то настроение. — Как я могу обещать, не зная, что вы собираетесь сделать? — детектив всё же встал и подошёл к Уотсону. Заметив замешательство своего визави, он продолжил. — Нет, нет. Не думайте об этом. Делайте всё, что посчитаете нужным. Мы играем в снежки. Я не стану сердиться, даже если ваша глупость имеет мировой масштаб и приведёт меня к падению в сугроб. — С мировым масштабом вы несколько перегнули. Итак, — собрался доктор, мельком посмотрев на ветку омелы, висящую над дверью. Он сделал шаг, сократив расстояние между ними до критически близкого. — Вы решили почтить традиции? — лукаво улыбнулся Холмс, заметив этот взгляд. — Что ж, даже лучше, если вы относитесь к этому, как к шутке. Но я предельно серьёзен. С этими словами ладони Уотсона легли на грудь Холмса. Пальцами он сжал лацканы пиджака, чувствуя под тканью твёрдые мышцы и ровное биение сердца детектива. Он посмотрел в серые глаза друга, ища поддержки или сомнения. Он увидел в них нечто иное — тихое, выжидающее понимание. Доктор решился на отчаянный шаг и, закрыв глаза, подался вперёд. Уотсон не ожидал, что так скоро найдёт губы Холмса своими, но друг его взаимно устремился навстречу, сократив и без того малое расстояние. Мужчины замерли на долю секунды. Руки Холмса оказались на талии Уотсона, стискивая твидовую ткань его пиджака не с силой, а с нерешительной бережностью. Кончиком языка доктор на пробу коснулся мягких податливых губ детектива, которые тут же разомкнулись, отвечая тёплой, неумелой взаимностью. Уотсон прижался сильнее, они неловко столкнулись носами, но, изменив наклон головы, доктор встретил влажный горячий язык друга своим. Холмс промычал что-то невнятное в его губы, когда напор их поцелуя стал граничить с самоотверженным безумством, с тем самым риском, о котором Уотсон только что говорил. Уотсон отстранился первым, переводя дыхание. Его сердце колотилось где-то в горле. Детектив пронзал его недоверчивым, широко раскрытым взглядом. Кончиками пальцем Холмс ощупал верхнюю губу там, где теперь оставалось приятное щекотливое чувство от усов доктора. Уотсон глядел на него с немым вопросом, ожидая хоть какой-то ответной реакции — шутки, гнева, отторжения. — Это было моё второе желание, — неожиданно выпалил Холмс, не отнимая руки от лица. Голос его прозвучал приглушённо. — Ваше… второе желание? То, о котором вы мне так и не сказали? — понял Уотсон и в его груди распустился трепетный цветок надежды — мягкие листья омелы. — Да. Первым желанием была ваша улыбка. Вторым — это. Сегодня сбылись оба, — хмыкнул Холмс, и наконец опустил руку. Его глаза засияли. — Такими темпами я начну верить в рождественское чудо. — Судя по всему, я разделю вашу веру. Я не ожидал, что вы… воспримете это так… — Мне хотелось сделать это немыслимое количество раз, — перебил его Холмс. Слова его звучали с той же откровенностью, с какой он когда-то описывал улики. — Когда мы лежали в сугробе, обменивались подарками, зажигали свечи… Каждый раз, когда вы засыпали раньше меня в Суррее. Я глядел на ваше лицо, степенное ото сна, и еле сдерживался, чтобы не прикоснуться или… не разбудить вас своими губами. Спать с вами в одной комнате оказалось большим искушением, чем я представлял. — С уверенностью могу заявить, что в одно время мы переживали одинаковое чувство, — Уотсон уткнулся лбом в плечо друга, чувствуя, как дрожь в его коленях сменяется невесомостью счастья. — Я отгонял все мысли о предстоящей ночи здесь, поскольку мне пришлось бы засыпать в одиночестве. Вы были рядом все те дни и… не помню, когда в последний раз мне было так спокойно и так… тревожно одновременно. — Моя кровать достаточно большая. Вы могли бы… лечь со мной этой ночью, — предложил Холмс, приобнимая доктора одной рукой. — И не только этой. — Как мы объясним это миссис Хадсон? — ухмыльнулся Уотсон в лацкан пиджака и смех его смешался с слезами облегчения. — В вашей комнате прохладно и сыро, это несомненно отражается на вашем здоровье, — без тени сомнения ответил детектив. — Если вы перестанете подлатывать штукатурку на стенах, это станет ещё заметнее. Со временем мы перенесём вашу кровать в мою спальню. За ней — рабочий стол и все вещи. А затем в вашу комнату перекочует мой стол для химических опытов. С точки зрения логистики — это наиболее рациональное решение. — Как ловко вы оборудовали мою спальню под свой личный кабинет, — рассмеялся Уотсон, отпрянув от плеча друга и заглядывая в его глаза — в них читалось не только торжество разума, но и та самая редкая нежность. — Взамен я предлагаю вам ночные разговоры, вечерние чтения под одеялом и… — Холмс запнулся, и скулы его окрасились лёгким румянцем. — Ах, вы об этом, — смекнул доктор. — Если вы не против. Холмс положил руки на плечи Уотсона, не отводя взгляда. В его позе была какая-то детская неуверенность, контрастирующая с обычной самонадеянностью. — Я думал, что вы против. Мне казалось, подобное вас не интересует, — лицо доктора выражало сомнение, которое ещё не успело полностью растаять. — До встречи с вами меня не интересовали и поцелуи, Уотсон. Но как вы видите… — детектив пожал плечами и как-то неопределённо хмыкнул. — Мои дедуктивные методы оказались бессильны перед феноменом вашей личности. Уотсон вдруг понял, что для его друга всё это было ново и неизведанно. Не только в его словах крылась неопытность, но и в том, как неумело он отвечал на поцелуй. Пылко и инициативно, но всё же неумело. Мурашки пробежались по спине доктора от мимолётного осознания. Он первый, кто позволил себе так откровенно касаться Шерлока Холмса. Эта мысль была волнующей и манящей одновременно. — Это несколько интригует, — прошептал Уотсон. — Разрешите мне… ещё раз? Закрепить результат. — Сколько угодно, мой дорогой. Никогда не просите моего разрешения, — ответил Холмс низким с хрипотцой голосом. — Просто… делайте. Я не возражаю. Более того, я приветствую любые дальнейшие исследования в этой области. На следующее утро у Уотсона было всё. С чувством целостности и порядка, которого он не знал с одиннадцати лет, он теснее прижимал к себе Холмса, недавно пробудившегося ото сна. Голова детектива в своём лучшем растрёпанном виде покоилась на его здоровом плече, пока указательным пальцем Холмс выводил замысловатые круги на обнажённой груди своего доктора. За окном проступал серый и холодный лондонский рассвет, но в комнате Уотсона царили тепло и покой. В детстве, юности и студенчестве Уотсон обнимал одеяло, ища в нём призрачного утешения и умиротворения. Он нашёл это только сейчас, обнимая льнущего к нему Холмса, ощущая его дыхание на своей коже и твёрдую линию тела вдоль своего. Голова его не разрывалась от белого шума тревожащих мыслей, и он сделал важное открытие — всё, пережитое им в этой жизни, все потери и боль, стоили того, что привести его сюда, в эту постель, к мужчине, который стал его домом. — Послушайте, Холмс, — позвал вдруг Уотсон, нарушая тишину, которая была столь же красноречива, как и их ночные разговоры. — А ваши родители… они знают? О нас. Об… этом? Детектив приподнялся на локте, чтобы посмотреть на лицо Уотсона и улыбнулся той мягкой улыбкой, которая появлялась у него только в Суррее. — Их сын тринадцать лет живёт в согласии с другом-холостяком, с которым делит не только кров, но и все риски, радости и горести жизни. Как бы они не выделяли мои умственные достоинства на фоне своих, думаю, они обо всём догадались ещё тогда, когда я в сотый раз упомянул ваше имя в письме, описывая, как вы заботитесь о моём вывихе. Он взял одеяло за край и откинул его так, чтобы доктор всем телом ощутил контрастный холод их спальни. Уотсон вздрогнул, но не успел запротестовать — Холмс перекинул через него одну ногу и уселся на его бёдра, возвращая заветное тепло и накрывая себя и друга одеялом с видом полновластного хозяина положения. — У нас никогда не было откровенного разговора на этот счёт, — продолжил он, упираясь руками в грудь Уотсона. — Когда они узнали о моём новом знакомце, при каждой личной встрече матушка всё выспрашивала, когда же я наконец представлю вас им лично. Я долго отнекивался, но в итоге лишь упоминал о вас в своих письмах — до недавней встречи. Родительские сердца очень чутки к волнениям своих чад. Боюсь утверждать о подобном с чисто научной точки зрения, но мне кажется, что они многое поняли раньше меня самого. Стоит ли говорить о том, какое впечатление вы произвели на них при «очной ставке?». Думается мне, моя досточтимая мама ясно дала вам это понять, показав мою переписку. Отец, несмотря на природную сдержанность, по моим наблюдениям был с вами очень разговорчив. Вы им понравились, Уотсон. Не как мой сослуживец или друг, а как часть семьи. — Это взаимно, — улыбнулся Уотсон и его сердце защемило сладким спазмом. Он подогнул колени, чтобы Холмс наклонился ниже и поцеловал его в лоб, в ту самую непокорную прядь, что всегда выбивалась из укладки по утрам.– В словах ваших родителей я слышал полное принятие. Вас. И меня. Они куда большие провидцы, чем мы, а? Не представляю, как бы отреагировал мой отец, будь он жив и знай, что мы с вами… — он замолчал на мгновение, но на этот раз тоскливые мысли не пришли. Их место заняло лёгкое, почти комичное озарение. — Погодите, Холмс, а Чайковский? — Вы запомнили, — хмыкнул детектив, и его глаза весело блеснули. — Я не сразу понял, что вы имели в виду. Почему-то только сейчас вспомнилось, как двояко вы отреагировали на мой комментарий о вашем музыкальном таланте… — Да, я говорил отнюдь не о музыкальной одарённости, хотя и её отрицать не стану, — Холмс игриво вскинул бровь. Взгляд его был заискивающим и полным сокрытого смеха. — Вам известно, какие слухи ходят о личной жизни русского композитора? — Иначе — вспомнил бы я о нём, когда меня седлает величайший британский детектив? — усмехнулся Уотсон, огладив ладонью напряжённое бедро Холмса. — Вы намекали? Уже тогда? — О, ещё как, мой дорогой, — детектив взял свободную руку друга и положил её на обделённое вниманием второе бедро. — Просто вы, в свойственной вам манере, предпочли увидеть в этом лишь шутку. Что, признаться, было весьма кстати на тот момент. — Порой мне не хватает вашей проницательности, — пальцы Уотсона сжали крепкие мышцы ног Холмса, придвигая его ближе, чувствуя, как ответное напряжение пробегает по телу мужчины. — И всё же мы здесь, — улыбнулся тот в ответ, наклоняясь ниже, так, что его губы оказались в паре сантиметров от губ Уотсона. — Да, всё же мы здесь, — вторил ему доктор полушёпотом, закрывая глаза. Когда губы Шерлока Холмса снова коснулись его, Джон Уотсон наконец-то смог дать имя тому, что наполняло его до самых краёв. Это был ответ. Ответ на все его одинокие рождественские молитвы, на шёпот отчаявшегося мальчика, на тихие слёзы взрослого мужчины в пустой квартире. Боль утрат, казавшаяся когда-то вечным спутником, отступила, растворившись в тусклом свете лондонского утра. И в этой новой, хрупкой и безмерной тишине его сердца прозвучала простая, как дыхание, истина: жизнь — не череда потерь, а долгий путь домой. К единственному месту, где его имя становится синоним слова «Любовь». И этой любовью — терпкой, как виски, и жаркой, как огонь в камине, был полон их дом. Прочный, как стены на Бейкер-стрит, и вечный, как парижское небо в акварели. Здесь, в этих объятиях, он понял: все грядущие зимы будут озарены светом их совместного Рождества. Всё-таки, Рождество — семейный праздник.