Пять веточек рябины.

« Я от тебя не спрячусь

Ты глубоко во мне

Кажется, накосячил

Маленький глупый мальчик

Увидел тебя во сне

Бежал за тобой, ребячась

Поле безлюдное поле

Черни пятно за пятном

Посередине столик

Белая белая скатерть

Бутылка с креплёным вином

И время своё потратить

Своё время своё отдать

Я обещал, но не смог… »

***

      Тёмный лес всегда прельщает своих гостей тем, чтобы рассказать парочку историй, обязательно жутких, да настолько, чтобы кровь в жилах стыла. Небольшой отряд солдат империи устроил привал на пути к военному лагерю. Им оставалось совсем немного, однако усталость оказалась сильнее. Костёр разжигать не стали: кто‑то сослался на то, что и без того много огня эти земли увидели за последние недели, другой сетовал на то, что вдруг враг заметит дым. Правдивы были оба варианта, но признали только второй, поскольку в суеверия воинам было верить чуждо…       — Жрать охота, — пробурчал один эльф, чьи рыжие волосы были аккуратно заплетены в косу.       — В лагере и пожрёшь, — ответил второй, лысый и бородатый. Его наглые глаза светились в темноте, выдавая в нём мага. Он был зол, невероятно, поскольку уже много дней не мог восполнить магию: узоры вечно ускользали, не давая ухватиться за поток энергии. Зло плюнув себе под ноги, маг принялся разминать мозолистые пальцы в мнимой надежде выжать из себя хоть что‑то.       Был среди них один единственный человек. Говорил мало, больше слушал существ, которые были сильнее его во всём. Однако он среди них — значит, не стоит списывать со счетов.       — Я думал, что никогда больше не вернусь на передовую, — вдруг его мысли, простые и наивные, сорвались с губ. Маг даже не обратил внимания, продолжая мучить себя, а вот эльф заметно напрягся, поворачивая голову в сторону товарища.       — Эта война была задолго до того, как ты родился, — усмехнувшись, он поддел сухой кленовый лист. Странно, откуда его принесло, ведь в этом лесу не росло этих деревьев. — И будет идти даже после того, как ты сдохнешь, и твои правнуки, и их правнуки.       Человек смотрел теперь, подобно магу, на свои руки, в которых не было ни волшебства, ни силы. Ему так хотелось жить, забыть, как держать меч, забыть тот звериный страх, когда в твою сторону летит дракон. Да, конечно, все твердили, что драконы защищают Ро’од, они на нашей стороне… Вот только издревле известно: у драконов не бывает стороны, их огонь одинаков для всех.       Со стороны дороги послышался шум, двое других солдат спешили к товарищам.       — Там карета, не наша, — прошептал один, а второй ритмично закивал. Рыжий эльф, вмиг поднявшись на ноги, поспешил проверить, не врут ли. Нет, не врали, карета неслась прямо в ловушку, оставленную ими посреди дороги, как насмешка над путниками.       — Вернёмся в лагерь не с пустыми руками, — словно ставя точку в его кровавом обещании, ловушка взорвалась, стоило карете наскочить на неё своим колесом.       Человек, единственный оставался сидеть на бревне, в то время как остальные солдаты уже вступили в бой с эсшайцами. Прикрыв глаза, он медленно проговорил молитву своему Богу, поцеловал руну, прося о ещё одном дне жизни, и направился в сторону, откуда виднелись короткие вспышки магии. Стало быть, не зря товарищ пальцы заламывал, смог из себя что‑то выжать.       Но каково было его удивление, когда, споткнувшись о труп рыжего эльфа, он увидел, как тощая девка расправилась с их магом, призывая корни деревьев. Обомлев от ужаса, человек так и замер, пока незнакомка позволяла дождю умывать своё лицо. Сердце пропустило удар, когда её отчаянный взгляд нашёл его.       — Боже, прошу…       Но боги были слепы в эту ночь, они закрыли уши от обилия криков и мольбы, поэтому незнакомка уже неслась в его сторону. Всё, что хотелось сказать ему в эту минуту, — это: «Прошу, у меня мать, она стара и ждёт меня живым», но от страха язык прилип к небу.       Незнакомка повалила его на землю. Человек попытался достать нож, он не хотел ранить, лишь напугать, но леди была не из пугливых. Как зверь, она выгрызала свою жизнь из лап судьбы до тех пор, пока остриё его собственного ножа не пронзило живот. Человек вскрикнул, и на губах незнакомки мелькнула победная улыбка…       Он умирал, слыша, как пришла подмога, как солдаты, что шли вместе с ним в лагерь, окружали её и приказали схватить. Он так и умер, не удостоенный даже взгляда от своих товарищей. За то последней, кто на него посмотрел, была девушка, забравшая его жизнь и в глазах ее притаился страх. Тогда то человек и понял, что смерть — милосердие.

***

Тай.

      Крепость показалась из тумана внезапно. Серые стены, мокрый камень от недавнего дождя и что‑то едкое, пугающее — словно аура этого места изменила свой вектор, становясь для своих обитателей враждебной. Дракон лорда сел тяжело, удар от приземления отозвался в теле, но я почувствовал его где‑то отдалённо, как если бы это происходило не со мной. Выбраться из седла оказалось затруднительно, но я не позволил себе помочь. На секунду ноги подвели меня, но, перехватив ремни седла, я устоял. Лекарь уже спешил в нашу сторону, когда дракон за моей спиной стал вести себя беспокойно. Ша’арнез всё ещё оставался в седле, пытаясь совладать со зверем, но попытки не увенчались успехом. Лекарь и командир крепости застыли на полпути, боясь стать завтраком могучего существа.       Мне было плевать. Плащ тянул плечи вниз, пропитанный гарью, он стал тяжёлым и липким, больше не защищая. Я потянул завязки на шее, чтобы сбросить эту ношу, как вдруг дракон махнул хвостом, разбивая несколько бочек, оставленных неподалёку.       — Осторожно! — обеспокоенный голос раздался над моей головой.       Ша’арнез, кажется, готовился взлетать вновь. Он резко дёрнул поводья, одновременно шёпотом произнося команду на древнем языке. Дракон издал низкий, утробный рык, переступил лапами, разбрасывая камни и щепки, а после резко оттолкнулся от земли. Крылья с шумом развернулись, взметнув облако пыли. Мощный взмах — и зверь, набирая высоту, начал уходить в сторону гор, унося с собой всадника. Я остался стоять в поднявшейся пыли, провёл рукой по щеке, стирая грязь, и только тогда осознал, насколько устал. Лекарь, осмелевший после того, как дракон улетел, вновь поспешил ко мне. Это был седовласый мужчина с тревожным взглядом, он шагнул вперёд:       — Ваше Высочество, позвольте осмотреть вас. Вы бледны.       Я лишь отмахнулся, но он настойчиво продолжил:       — Ваши руки…       Командир крепости, высокий мужчина с суровым лицом, подошёл следом. Вот о ком точно можно было сказать: «Вы бледны». Я медленно поднял взгляд, встречаясь с ним глазами.       — Переговоры, — прохрипел я, чувствуя, как на языке расползается металлический привкус, — не удались.       Командир не отвёл взгляда, лишь чуть сжал челюсть, будто ожидал услышать именно это, но всё равно надеялся на иное. Лекарь всё ещё стоял рядом, не решаясь коснуться меня без разрешения, он нетерпеливо переступал с ноги на ногу.       — Ваше Высочество, пройдёмте в лазарет, там мы сможем…       Я опустил взгляд. Кожа на ладонях вздулась, местами лопнула, бинты уже пропитались влагой и сажей. Ничего, что стоило бы обсуждать.       — Позже, — коротко бросил я. — Дайте мне воды, чистое полотенце и пусть подготовят зал для совета. Мы должны изменить тактику.       Лекарь и командир переглянулись.       — Ваше Высочество, — твёрже, чем прежде, произнёс лекарь, делая шаг вперёд, — это не тот случай, когда можно отложить.       Я уже собирался отмахнуться, но он продолжил, не давая мне вставить ни слова:       — Ожоги, кожа повреждена глубоко. Сажа, кровь… — он кивнул на мои руки, — если сейчас не очистить и не обработать раны, к вечеру начнётся воспаление. К утру — жар. А дальше… — он не договорил.       — Мы не можем позволить себе потерять вас, — спокойно закончил за него командир крепости.       Лекарь кивнул, воспользовавшись поддержкой:       — Это займёт немного времени.       Кожа действительно начала темнеть по краям ожогов. Где‑то проступала кровь, смешанная с копотью. Пальцы дрожали не от боли, нет… от усталости. Я выдохнул, сдаваясь.       — Быстро.       Лекарь облегчённо кивнул, уже отдавая распоряжения своим помощникам, которые, оказывается, всё это время были рядом с нами.       — Чистую воду, настои и… — он осёкся, внимательно всматриваясь в моё лицо и что‑то отмечая для себя, — аккуратно, он в сознании.       Я едва заметно усмехнулся. Меня усадили на ближайшую скамью, холодная вода обожгла кожу сильнее огня, и на этот раз тело всё же отозвалось, пальцы непроизвольно дёрнулись. Командир остался рядом, наблюдая, как с моих рук смывают сажу и кровь.       — Зал совета будет готов, — сказал он тихо. — Я соберу офицеров.       Лекарь работал молча, сосредоточенно, он обмыл мои ладони и пепел, смешавшись с кровью, потек по пальцам чёрными разводами. Под ними открылось то, на что я раньше старался не смотреть: вздутая кожа, лопнувшие пузыри, красная, раздражённая плоть. Запах мокрой ткани и трав стоял густым облаком. Я смотрел, как он осторожно снимает прилипшие к ранам клочья бинта, как смазывает ожоги чем‑то резко пахнущим и холодным, от чего пальцы самопроизвольно подрагивают. Мне следовало почувствовать боль, наверное. Вместо этого я смотрел на собственные руки и думал: в какой именно момент всё пошло не так?       В какой день или же час всё, что мы строили годами, тот хрупкий мир между Эсшаем и Ро’од, треснул? Неужели, так увлёкшись собственными желаниями, я упустил, как земля под ногами покрылась трещинами?       Лекарь туго перевязал пальцы, один за другим, и ткань приятно сдавила кожу, как будто могла сдержать то, что расползалось внутри меня. Я смотрел, как белые полосы ложатся поверх крови, и думал, что раньше всё было проще. Ты знаешь, куда идти. Знаешь, что делать, если умирают солдаты, если рушатся планы, горит город. Это больно, безусловно, но понятно. На это у тебя есть правила. Лекарь коснулся ожога на запястье, и я едва заметно напрягся.       — Простите, Ваше Высочество, — пробормотал он, не поднимая глаз.       Должно было бы прострелить болью, но вместо этого пришла лишь глухая фиксация, факт давления, а не ощущение. Как будто тело выполняло работу отдельно от меня, по инерции, не спрашивая разрешения у сознания. Если бы меня спросили сейчас, когда именно я сломался, я бы, наверное, не смог ответить. Может быть, когда позволил себе поверить, что у меня есть право хотеть чего‑то не по расчёту, а просто потому, что сердце этого отчаянно желает? Смешно…       Я всегда считал себя достаточно умным, достаточно осторожным, чтобы не стать пленником собственных чувств. И всё же именно тут, где у всего есть цена, я сумел отдать за неё всё и не получить ничего, кроме пустых ладоней, запачканных пеплом. Я смотрел на свои руки и думал, что странно устроена потеря. Когда теряешь нечто важное постепенно, по кускам, ты будто успеваешь привыкнуть к отсутствию. Привыкнуть и начать называть это «обстоятельствами». У тебя есть время придумать объяснения, построить вокруг пустоты систему, в которой она не кажется провалом. Но когда потеря происходит сразу, целиком, без возможности торга… разум не успевает защититься.       Я знал, что мои руки обожжены так, что любой другой не смог бы держать меч. Я понимал это как факт, как информацию, которую можно доложить: повреждение, степень, прогноз. Но между «знаю» и «чувствую» образовалась пропасть, в которой теперь жило что‑то другое. Лекарь осторожно затянул повязку, и я отметил, что пальцы едва заметно подрагивают — рефлекс. Тело ещё помнит, как реагировать. Потому что я больше не был уверен, что реагирую вообще. Если бы мне сказали раньше, что можно стоять на ногах и при этом уже не быть целым, я бы, наверное, не поверил. В моём мире целостность всегда измерялась способностью действовать: держать строй, принимать решения, не терять контроль. Но сейчас контроль был на месте, я мог говорить, мог слушать. Мог даже отдать приказ и быть услышанным, и всё же внутри это больше не складывалось в «я».       Возможно, утрата не разрушает нас сразу. Она просто меняет центр тяжести, незаметно. Так, что ты продолжаешь идти прямо, пока однажды не обнаруживаешь, что идёшь уже не туда, где собирался быть, и остановиться нельзя — потому что движение стало единственным способом не упасть окончательно. Я всегда верил в порядок вещей. В то, что за каждое действие есть последствие, а за каждую потерю — хотя бы смысл. Теперь же смысл остался где‑то за пределами досягаемости, как линия берега, которую видишь, но уже не можешь к ней доплыть. И самое страшное в этом было не то, что я потерял её, а то, что я впервые не знал, кем становлюсь без этого «она».

***

Ша’арнез.

      Тай едва выбрался из седла. Я не стал помогать, видел, как он упрямо цепляется за ремни, как заставляет себя стоять. Этого у него было не отнять, даже сейчас. Лекарь уже спешил к нему, командир крепости стоял чуть поодаль, и всё вокруг выглядело почти обычно — насколько вообще может выглядеть, но было что‑то ещё, едва уловимое. Дракон подо мной напрягся, его могучее тело стало каменным, под чешуйчатой кожей перекатывались мышцы. Его ноздри раздулись, словно в попытке учуять неладное, а лапы вжались в камень крепче, чем следовало. Я сразу почувствовал это через собственные кости, неуверенность, которой не должно было быть у столь могущественного существа.       — Тише, — пробормотал я, машинально коснувшись шеи зверя.       Свет прошёл по изгибу шеи, по плечам, вдоль крыльев, как если бы кто‑то разжёг его изнутри. Словно зверь отвечал на зов, которого я не слышал.       — Что с тобой?..       Драконница тихо зарычала, так, что вибрация прошла через седло мне в бёдра и дальше, под рёбра. Все на площадке занервничали, все, кроме принца, пожалуй, его больше интересовал собственный плащ. Я не успел выругаться, как почувствовал желание взлетать, не своё, но настолько сильное, что пальцы до ломоты вцепились в ремни, и я лишь успел крикнуть:       — Осторожно!       В надежде, что Тай одумается и хотя бы сделает шаг в сторону, в попытке спастись от лап или хвоста зверя. Едва ли он и бровью повёл, оставаясь стоять в пыли, когда драконница оттолкнулась от площадки и тяжело поднялась вверх. Свет под ее чешуёй дрогнул, сделал ещё один слабый, болезненный проблеск и исчез, когда мы поднялись выше стен крепости.       Я попытался перехватить контроль почти сразу. Сжав поводья, я подал команду на древнем языке. Я сделал всё верно, просто не мог ошибиться, но дракон не ответил. Она лишь раздражённо дёрнула крылом и начала набирать высоту. Ветер бил в лицо так, что приходилось щуриться; холодный, он пробирал до костей, напоминая о том, что моя одежда слишком неподходящая.       — Darno n’alaquel!, — произнёс я сквозь зубы, сильнее вдавливаясь в седло. — Сейчас же.       Я тянул за поводья, пытался развернуть её, сместить, заставить хотя бы замедлиться, но в этот момент вдруг почувствовал, насколько мало значу для могучего зверя сейчас. Её тело было напряжено до предела, чешуя подо мной дрожала едва заметной, чужой дрожью. Воздух становился тоньше, холоднее, и всё вокруг теряло привычные очертания, голова кружилась и болела от перепада давления.       А мы всё поднимались, выше и выше. И когда, наконец, прорвали белую, плотную кромку облаков, мир исчез совсем. Подо мной была только светлая, тугая пустота, как если бы небо вдруг стало морем, а мы — единственным живым существом на его поверхности. Тогда драконница замерла, но лишь на короткий вдох. Треск — и из широко раскрывшейся пасти вырвался безумный столб огня. На миг всё вокруг стало бело‑золотым, горячим до боли в глазах, и я, сжав зубы, почувствовал, как этот жар проходит сквозь меня. И в этот же миг крик из моей глотки вырвался сам, резко, как если бы его вытолкнули из груди силой, к которой я не имел никакого отношения. Я стиснул поводья, впился пальцами в ремни так, что кожа под ними заскрипела, но это не остановило.       Жар бил в лицо, проходил сквозь кожу и кости, но не обжигал. Внутри царило ощущение, будто меня выворачивают наизнанку, будто этот огонь, не касаясь плоти, находил дорогу куда‑то глубже, туда, где нет брони и привычки терпеть. Он рвался вперед, как если бы всё, что я привык держать в узде — страх, усталость, злость, всё, что копилось годами под выверенной сдержанностью, — вдруг оказалось слишком близко к поверхности.       Воздух вновь стал холодным, в ушах звенело, и сил держать спину ровно больше не осталось. Я припал грудью к седлу, дрожащей рукой дотягиваясь до шеи дракона. Мы оба были разбиты, каждый по‑своему, позволяя лишь друг другу видеть эту боль. Сознание стало ускользать, и я почувствовал, что мы снижаемся: нас вновь встречала обожжённая земля и тошнотворный запах крови и смерти.       Я вернулся в крепость на исходе второго дня. Моя драконница, в целях безопасности, осталась в нескольких милях, на краю леса, до тех пор, пока я не разберусь в причинах её тревоги. Удалось раздобыть лошадь, я выменял её на перстень в одной из деревушек, что встретилась мне после нескольких часов скитаний. Вместе со мной в крепость вернулся и отряд, который сопровождал нас на переговоры. Я услышал пение солдат и звуки празднования, стало быть, победа за нами. Мне было все равно. Спешившись, я старался как можно скорее миновать двор, но то и дело натыкался на пьяных вояк. Я не осуждал, ни в коем случае, они заслуживали этого, ведь трудно оставаться трезвым, видя столько смерти. Кто‑то, совсем захмелев, схватил меня за плечи и сжал, радостно крича:       — Вот он! Наш лорд, что сжёг эту суку! — Я на миг замер, не веря своим ушам. А захмелевший эльф вновь начал что‑то кричать, привлекая к нам больше внимания.       — Лорд со Генэш, — один из командиров, чьего имени я не запомнил, избавил меня от неприятного контакта, проводя в более тихое место.       Его доспехи были в крови и копоти, уставшие и бледные глаза по‑доброму смотрели на своих солдат. Гул барабанов и похабные песни подхватили и те, кто оставался в крепости. Все праздновали маленькую победу.       — Простите их, — я медленно перевёл взгляд на заговорившего вновь командира. Он откашлялся и, вспомнив, что перед ним лорд, склонил голову, наконец представляясь. — Моё имя — Арло, я командующий Южного гарнизона.       Я лишь кивнул, продолжая попытки разработать маршрут к противоположным дверям.       — Вы стали для них героем, — мечтательный Арло, кажется, не замечал моих попыток ретироваться. — Увидев, как вы ринулись в погоню за повозкой, то сразу поняли — это знак. А когда сожгли карету, — он ненадолго затаил дыхание, будто смакуя воспоминания, — признаться, я мечтал, когда этот час настанет и лорд Аттафир будет отомщён.       Имя слабо отозвалось в моей памяти, словно прошло уже много лет с тех пор, как мы были знакомы. Я опустил взгляд, понимая, о чём командир Южного гарнизона говорил всё это время.       — Вы считаете, — я едва ворочал языком, медленно осознавая, чью именно смерть они так празднуют, — что я отомстил за лорда эя Нанталя?       — Конечно, лорд со Генэш, — глаза Арло вспыхнули от радости, он кивнул, разводя руками и указывая на празднующих солдат. — И все мы вам благодарны. Мы жаждали, когда Император накажет виновного по справедливости, но вы сделали это куда более правильно. Лишь пламя дракона способно покарать убийцу всадника.       Я почувствовал, как в животе затянулся тугой узел. Все считают, что я приказал дракону сжечь леди… Тисс. Южный гарнизон был полностью на содержании дома Нанталь, и, вероятно, каждый солдат, что был дружен с лордом, жаждал, чтобы месть свершилась. Их было много, но мне было ровным счётом всё равно; я хотел кинуться на каждого, впечатывая головы в каменный пол. Первым станет командир, который посмел восхвалять меня за мерзость. Пальцы сами сжались в кулак, и, видят Боги, я уже замахнулся, как некто перехватил мою руку, уводя её назад.       — Не здесь, прошу, — прошептали над самым ухом, попутно уводя в тень, подальше от цели. Я попытался вырваться, но держали меня крепко. Капитан Саттиэль эя Фэйвен, женщина, что ростом доходила мне до середины плеча, держала меня мёртвой хваткой, не позволяя совершить задуманное. — Прошу простить, но мне нужно подраться, — я попытался высвободиться вновь, на что получил удар под рёбра, вынуждающий согнуться пополам.       — Вот вечно с вами, мужчинами, так сложно.       Она вела меня сквозь празднующую толпу, как нашкодившего юнца. Я мог бы возмутиться, должен был, любой на моём месте, пожалуй, возмутился бы. Но я позволил ей это, возможно, от шока, а может, просто от бессилия. После всего, что произошло, спорить с капитаном казалось занятием не только бесполезным, но и утомительным… Саттиэль остановилась лишь тогда, когда звуки празднования остались далеко позади.       — Придите в себя, лорд, — прошипела она, не теряя ни капли сухой, почти дерзкой вежливости, с которой только и могут говорить женщины, привыкшие командовать мужчинами вдвое тяжелее себя. — Если сейчас вы начнёте ломать кости каждому, кто сказал глупость, в крепости не останется солдат.       Я медленно выпрямился, поправляя рубашку, будто это было единственное, что сейчас имело значение. В груди всё ещё стоял тяжёлый, мерзкий жар, не от злости даже, а от того тупого, выжигающего чувства, когда в голову вбивают нечто, чего ты не желал слышать.       — Не вижу в этом проблемы, — отозвался я холоднокровно. — Качество всегда важнее количества.       Она прищурилась:       — Вы не на учениях, лорд со Генэш.       — Как раз поэтому и предлагаю избавиться от балласта, — бросил я, чуть тише.       Саттиэль сделала шаг ближе, прожигая меня своим темным взглядом.       — Вы злитесь не на них.       Я усмехнулся краем губ.       — Какая проницательность.       — И ведёте себя соответственно, — отрезала она. — Плохо.       — Осторожнее, капитан. Вы сейчас отчитываете не новобранца.       — А вы сейчас ведёте себя не как лорд, — спокойно парировала она.       На мгновение повисла тишина, я отвёл взгляд, сжав челюсть.       — Его Высочество, — добавила она уже тише, но куда серьёзнее, — в ужасном состоянии.       Командир сделала короткую паузу, взвешивая каждое следующее слово.       — Он объявил, что Империя больше не ведёт переговоров с узурпаторами, и намерен сменить тактику на более жёсткую.       Я медленно закрыл глаза, в попытке, хоть на миг не видеть нашу новую жизнь. Вернее, жизнь, от которой мы пытались уйти, но нам ее вновь навязали.       — Он не ест. Не отвечает, когда к нему обращаются, а если отвечает — лучше бы не отвечал вовсе, — её голос оставался сухим, но в нём слышалось нечто тяжелее обычной иронии. — Он держится только на упрямстве и на чём‑то ещё, что я, честно говоря, предпочла бы не узнавать.       Вместо наследного принца я привёз пустоту, из которой ещё можно услышать приказ, но уже невозможно ждать прежнего мужчину.       — Вы считаете, я в силах повлиять на решение Его Высочества? — буря, что недавно утихла во мне, набирала обороты вновь. Миарлас убил их обоих, он отнял у всех нас надежду, отнял шанс на жизнь, поддавшись собственным неизменным желаниям. — Но следовало спросить меня иначе: а хочу ли я влиять на него? Почему вы решили, что я не поддержу его решений?       Храбрая женщина, этого у неё не отнять. Мои слова ничуть не испугали её, напротив, раззадорили. И, вздёрнув нос, она чётко произнесла то, что, вероятно, репетировала не раз:       — Вопрос не в том, поддержите вы его или нет, лорд. Вопрос в том, остановите ли вы его, когда он перестанет видеть грань, или же, повинуясь приказу, направите своего дракона сжигать всё на своём пути.       — Вы слишком высокого мнения о моём влиянии.       — Нет, — отрезала она. — Я просто наблюдательна, и, пожалуй, вы — один из тех, кто может сказать ему «нет» и остаться в живых.       Тишина между нами натянулась, как тетива. За стенами продолжался праздник, хоть пение и стало тише, но никто так и не покинул двор, вероятно, планируя распивать до утра. Возможно, я пожалею… Лучше бы было сейчас надраться вместе с дварфами какого‑нибудь отвратительного пойла, но ноги несли меня в другую сторону.       — Вы умеете выбирать слова, капитан.       — Приходится, — Саттиэль позволила себе улыбнуться, понимая, что победила. — Иначе меня бы уже давно не слушали.       — И всё же… — я признавал её силу, но и о моей забывать не стоило, — вы сильно рискуете, разговаривая со мной так. Впредь, я не потерплю подобного обращения.       Кивнув в ответ на ее поклон, я направился в сторону крыла, где располагались покои принца Империи Ро’од, хоть ощущалось это как путь на эшафот. Возле его дверей было двое стражников. Внимательно осмотрев мой потрёпанный вид, они переглянулись, предупреждая, что Его Высочество не в духе и приказал никого не пускать. Благо стража была молодой и сговорчивой, мне даже не пришлось угрожать, лишь слегка нахмурить брови и напомнить своё имя. Тяжёлые двери отворились, приглашая меня в темноту. Запах лекарственных трав был уже привычен, оттого не вызвал беспокойства. Я шагнул чуть глубже, и двери за моей спиной закрылись — назад пути не было. Хочет он или нет, ему придётся со мной поговорить.       Я нашёл его сразу, Тай сидел за своим столом с удивительно прямой спиной. Всё та же одежда, грязная и прожжённая. Не помню, чтобы я когда‑либо видел его более неопрятным, чем сейчас. Во всём помещении горела лишь одна свеча, стоящая прямо перед принцем. Я отметил, что его обожжённые руки были в свежих бинтах — стало быть, хоть какая‑то радость: принц не умрёт от заражения.       — Я всё гадал, когда же ты придёшь, —раздался голос, и по ногам прошелся холодок, словно звучал он из‑под земли.       — Вы поставили всего двух стражей, — я попытался придать голосу более будничный тон, но он всё равно звучал неестественно. — Хотели спрятаться от меня? Следовало поставить дюжину.       Мне хотелось, чтобы он, как прежде, усмехнулся или обернулся, вздёрнул бровь, парируя мне более колкой фразой. Но Тай остался неподвижен, продолжая смотреть на пламя свечи прямо перед собой.       — Не льсти себе, — произнёс он спустя мгновение всё тем же слабым, пустым голосом.       Я остановился в полутени, не спеша подходить ближе. От него тянуло холодом. Не тем, что от камня или ночного воздуха, — иным, который не чувствуется кожей, но заставляет держать дистанцию.       — Вы выглядите так, будто не спали, — сказал я, глядя на его ровную спину.       — Я не спал.       — Ели?       Он недолго молчал, прежде чем сдаться.       — Нет.       Я тихо выдохнул, решаясь сделать ещё один шаг.       — Прекрасно! Значит, вы решили умереть от голода, а не от вражеского клинка. Это хотя бы оригинально, не припомню ни одного в вашем роду, кто осмелился бы свести счеты с жизнью подобным образом.       Никакой реакции не последовало, только пламя свечи вновь дрогнуло, и на миг мне показалось, будто его пальцы, что были в бинтах, чуть сжались.       — Не надо.       Я замер на полшага к столу, не понимая, чего конкретно он не желает: чтобы я подходил или разговаривал? Всего два слова, но настолько переполненных усталостью, что мне на секунду захотелось и впрямь развернуться и уйти. Дать ему эту тишину, дать ему утонуть в ней, если он так хочет. Но я остался, наконец обойдя стол так, чтобы видеть лицо друга… Кожа его была белее, чем обычно, настолько, что Тай был почти как чистое полотно. На этой белизне особо контрастировали синяки под глазами и потрескавшиеся губы.       — Во дворе какой‑то праздник? — Его Высочество так и не поднял на меня глаз, продолжая равнодушно следить за свечой. — Я слышал песни.       Мне едва удалось проглотить подступивший к горлу ком, чтобы иметь возможность говорить вновь.       — Солдаты празднуют победу в битве, — на столе перед принцем лежал пустой лист пергамента, словно он собирался что‑то писать, но так и не смог сжать перо обожжёнными пальцами. — Много раненых, но мы остались победителями на этот раз.       Потрескавшихся губ коснулось подобие улыбки, он тяжело вздохнул и прикрыл глаза, возможно, впервые за всё это время. Я корил себя за то, что не отвёл взгляд, рассматривая и подмечая каждую деталь, каждый след, что оставила на нём утрата.       — Возможно, вам тоже стоило бы выпить.       — Предлагаешь и мне отметить победу? — Тёмно‑зелёные глаза теперь смотрели на меня в упор, вызывая в теле неподдельный ужас.       Я пытался найти хоть что‑то, протянуть ему хоть какую‑нибудь веточку, за которую можно ухватиться и вложить в неё всего себя, смысл своего существования… Но мои руки были пусты и беспомощны.       — Ступай, Ша’арнез, — потеряв ко мне интерес, он вновь опустил глаза на свои руки, и пламя догорающей свечи, словно поманило его, вздрогнуло, умоляя смотреть на него. — Я не собираюсь умирать, тебе не о чем беспокоиться.       Поклонившись, я направился в сторону выхода, понимая, что сейчас не время говорить о стратегии. Но вдруг шаг мой замедлился — я обернулся, вновь натыкаясь на прямую спину. В кармане брюк лежало кольцо в форме кленового листа, которое мы нашли на пепелище кареты. Выудив женское украшение, я, совсем позабыв правила этикета, подошёл к принцу слишком близко, без разрешения опуская на пустующий пергамент, пожалуй, последнее напоминание о том, что мы пережили. Возможно, той самой веточкой, за которую он сможет ухватиться, станет кольцо? А может, я своими руками бросил последний камень, который его добьёт? Оставив право выбора за наследным принцем, я покинул его покои.

***

« Я несу пустоту в груди, как несу меч в руке. Моё сердце больше не бьётся для радости, но бьётся для долга. Я не ищу утешения. Я не жду прощения. Я иду вперёд, потому что так должно быть. Пока я дышу — я служу. Пока я служу — я существую».

Тай.

      Грязь под сапогами чавкала, будто глотала мои шаги один за другим. Поле усеянное мертвецами стало моей привычной картиной, больше не пугали молодые лица, глаза жаждущие жить, а не умирать за чужие амбиции. Все опостылило, я шел вперед, даже не опуская взгляд на своих солдат, навеки оставшихся в этих землях. Среди смерти и вони разлагающихся тел, словно насмешка, стояла стройная фигура. Её прежде красивое платье, было безвозвратно утрачено. На рукаве зияла большая дыра, подол местами обуглен и испачкан кровью и грязью. Я подарил ей этот наряд, в надежде однажды увидеть его на полу в своих покоях. Я мечтал о том, как ее непослушные локоны будут разбросаны по моим подушкам, а голова покоилась бы на моем плече. Мне чудился ее сладкий запах, и тихое, сонливое дыхание. Но сейчас, стоя здесь со мной, в чертогах вечного сумрака, она была иной. Уставшей, расстроенной, совсем не такой какой я помнил ее. Тисс ждала, когда я подойду ближе, молчаливо следя за каждым моим шагом. Ее пустой взгляд медленно скользил по моему лицу, возвращаясь к ногам, утопающим в грязи. Оставалось меньше десяти шагов, прежде чем я замер.       — Что ты здесь делаешь? — голос прозвучал хрипло, будто я не говорил годами.       — Я там, где ты меня оставил, — ответила она и слова эти вонзились в грудь, словно ножи.       Я сжал кулаки, пальцы дрожали. Ее голос звучал совсем как тогда, в шатре, когда я видел ее последний раз…       — Я не… — было начал я, но замолчал. Что я мог сказать? Что искал? Что надеялся успеть? Нужны ли ей мои жалки попытки оправдаться?       — Ты оставил меня одну, — продолжила она, и в голосе прозвучала не обида, а сухая констатация факта. — Ты оставил меня в шатре, ушел и даже не обернулся.       Я сделал несколько шагов вперёд, протянул руку, в попытки коснуться её плеча, но пальцы прошли сквозь, лишь холод пронзил до костей. Ветер взвыл, как стая голодных волков, раздувая клочья тумана между нами. Её фигура начинала растворяться, но глаза оставались, смотрели прямо в душу, выжигая меня изнутри.       — Почему ты не отпускаешь меня? — Я жадно всматривался в ее лицо. Мне так были нужны простые ответы на сложные вопросы. Мне так была нужна она…       На ее бледных губах появилось подобие улыбки. Тисс смотрела на меня с долей жалости и снисхождения, словно я был глупым ребенком перед ней.       — Я не держу тебя, — тихо ответила она, продолжая улыбаться. — Ты всегда нуждался во мне больше чем я в тебе. И теперь, ты держишь меня здесь в грязи, крови, среди мертвецов, лишь бы иметь возможность увидеть вновь.       Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль от ран не шла ни в какое сравнение с тем, что творилось внутри. Меня разрывало в клочья, я умирал и вновь возраждался в агонии и смраде, что несла за собой эта бессмысленная война.       — Неправда, — выдохнул я хрипло. — Я не хотел… Я просто…       — Что? — перебила она. — Хотел защитить свои земли? Выполнить долг перед Империей? Ты выбрал всё это и теперь платишь цену.       Туман вокруг начал сгущаться, мертвецы стали медленно подниматься, их лица мелькали в клубах мглы, губы шептали что‑то неразборчивое. Я почувствовал, как земля под ногами стала вязкой, будто пыталась утянуть меня вниз. Тисс покачала головой, её улыбка погасла, сменившись выражением глубокой, всепроникающей печали.       — Я была живой, Тай, — прошептала она. — Тёплой, дышащей, смеющейся. А ты превратил меня в это… Такова твоя любовь?       Я упал на колени перед ней и в тот же миг почувствовал, как холодные, окоченевшие руки восставших мертвецов сжали мои плечи, вцепились в плоть сквозь рубашку. Они не давали подняться, держали, будто палачь держит приговоренного.Тисс стояла надо мной, выпрямившись во весь рост. В её взгляде не было ни жалости, ни тепла — только ледяное презрение. Я попытался вырваться, но хватка мертвецов лишь усилилась. Их пальцы, покрытые коркой грязи и крови, впивались в плечи всё глубже. Туман вокруг нас медленно рассеивался, и я увидел за её спиной, в глубине мглы, силуэты других жертв: тех, кто погиб из‑за моих решений, моих амбиций… Из-за меня. Среди них мелькнуло лицо матери, которую я видел лишь на картинах, глаза погибших братьев, которых я не мог защитить.       — Посмотри на нас, — прошипела Тисс. — Это твоя коллекция потерь.       Я вынырнул из сна, как выныривают из ледянной воды. Рубашка на мне промокла насквозь, а пальцы продолжали сжиматься в кулаки, натягивая бинты, что бередили раны. Лекари рекомендовали больше спать, но они и представить не могли какие кошмары поджидали меня каждый раз, когда я закрывал глаза. Отвары, обещающие сны без сновидений, оказались пустышкой. Тисс приходила каждый раз, минуя любые преграды, для того, что бы напомнить мне, что это я убил ее. Я был согласен и готов нести это бремя дальше. Если бы я не полюбил ее, если бы не возжелал, то она осталась бы жива. Но разве у меня был шанс не полюбить ее?       Я сел на краю постели, опустив ступни на холодный пол и уставившись в темноту. В голове крутились вопросы, на которые не было ответов. «Что есть любовь?» — спрашивал я себя. Дар или проклятие? Благословение или приговор? Мы воспеваем её в балладах, слагаем о ней песни, но разве не она чаще всего ведёт к гибели? Любовь — как огонь. Она может согреть в зимнюю ночь, осветить путь во тьме, но стоит потерять над ней контроль и она сожжёт дотла. Я любил Тисс и эта любовь стала для неё пламенем, что погубило ее. «Но разве в самой любви вина?» — возражал внутренний голос. — «Или в том, кто не смог её защитить?» Любовь не убивает. Убивают чьи-то руки, выбор, слабость. Но мы возлагаем вину на любовь, потому что так проще. Так легче оправдать свою беспомощность.       Я поднялся, подойдя к окну и распахнул ставни. За ними простиралась чёрная и бескрайняя ночь, лишь вдали горели костры военных лагерей. Где‑то крикнула ночная птица, и крик её прозвучал, как упрёк. Мысль твердая и ясная пришла ко мне как снисхождение: « Я не отрекусь от своей любви. Пусть она стала причиной твоей гибели, пусть я несу за это вину. Но я не стану ненавидеть то, что делало меня живым.» Я обернулся к постели, словно ожидая увидеть её там, сидящей на краю, улыбающейся и ждущей, когда я вернусь к ней. Но комната была пуста. Только одинокая свеча догорала на столе, оставляя после себя лишь воск.       Когда пришло время возвращаться к своим обязанностям, я выбрал чёрный камзол. В нагрудном кармане покоилось кольцо в виде кленового листа, я предпочитал держать его ближе к сердцу. Солдаты, завидев меня, спешили ударить кулаком в грудь в знак покорности и опускали взгляды. Командиры всякий раз неосознанно поджимали губы, отмечая мою бледность и исхудавшее лицо. И лишь лорд со Генэш улыбнулся своей ехидной улыбкой, когда я вошёл в зал советов на рассвете третьего дня после нашей последней встречи.       За столом с картой стояли трое: Ша’арнез, женщина‑командир Саттиэль эя Фэйвен и юноша в одеждах служителя храма драконов. Все трое поклонились при виде меня. Ша’арнез выступил вперёд, его серебрянные волосы были заплетены в тугую косу.       — Ваше Высочество, позвольте представить, брат Эларин из храма драконов, посвящённый в тайны древних обрядов. Он прибыл по нашему зову, чтобы помочь с… проблемой.       Под «проблемой» лорд подразумевал камень, что мы бездумно притащили из лагеря эсшайцев. Юноша склонил голову, не поднимая глаз. Его одеяние из тёмно‑синего шёлка было расшито серебряными рунами, напоминавшими чешую.       — Служу престолу и драконам, — произнёс он тихо. Саттиэль эя Фэйвен шагнула вперёд, её доспехи глухо звякнули, привлекая моё внимание. Она, как, впрочем и все, кроме Ша’арнеза, поджала губы, видимо размышляя, есть ли у меня силы стоять на ногах и слушать её доклад.       — Ваше Высочество, — начала она, — камень, что нашли в эсшайском лагере… — эльфийка осеклась. Я сомневаюсь, что вообще когда‑либо видел её настолько деликатной. — Несколько часовых погибли за последнюю неделю: просто застывали на посту, а утром их находили без признаков жизни, но с лицами, искажёнными от ужаса. Хуже того — драконы отказываются приближаться к крепости. Даже на расстоянии в три лиги они начинают метаться, рвать привязи, будто чувствуют что‑то… противоестественное.       Брат Эларин поднял глаза, словно прося дозволения говорить. Я кивнул.       — Я ознакомился с артефактом, — произнёс он. — Камень похож на те, что используются в обрядах призыва драконов. Но этот… осквернён. Заражён чёрной магией. В храмовых свитках упоминаются ритуалы призыва драконов при помощи жертвы. Такие ритуалы строго запрещены, ведь они меняют саму суть дракона, делая из него орудие, заражая его скверной.       — Этот камень был у мага. Есть версии, для чего? — спросил я.       — Вероятно, чтобы изменить и усилить его магию, — ответил брат Эларин.       Я вспомнил свои ощущения, когда впервые коснулся камня, его пульсацию и неописуемый ужас, что он вселял во мне. Умирая, маг произнесла: «Моя магия была прекрасна». Что, если она не хотела использовать артефакт? Что, если Эсшай не поддерживает своего нового правителя, а просто находится в заложниках? По задумчивому взгляду Ша’арнеза я понял: он думает о том же самом.       — Вы сказали, что есть записи о ритуалах жертвоприношения? — Эларин кивнул, а я всё же решил сесть. Отсутствие сна и нормального питания пагубно сказывалось на моей способности стоять прямо.       — В древности неверные, которым не дано было совладать с драконами, создали ритуал, который призывал нечто, напоминающее могущественное существо.       — Вы сказали «напоминающее», это что‑то не совсем дракон? — Лорд со Генэш обошёл стол, вставая по правую руку от меня.       Эларин относился к среднему рангу знатоков рун. Они изучают и копируют древние тексты, расшифровывают драконьи повадки, составляют летописи. Они готовят материалы для ритуалов и проверяют безопасность заклинаний. Кто, как не он, может знать всё про обряды? Но отчего тогда он тянет с ответом?       Осмотрев каждого из присутствующих, послушник выдохнул и начал тихо, боясь, что у здешних стен есть уши:       — Ваше Высочество, лорд и леди, — если Саттиэль и покоробило это обращение, она умело совладала с собой, стараясь не прерывать юношу, — все служители храма дают клятву не раскрывать секреты магии призыва посторонним. Нарушение карается лишением сана и пожизненным изгнанием.       — Хорошо, — начал я, стараясь снизить напряжение и тревогу Эларина. — Это похвально, что в столь ужасный час вы помните свои клятвы. Но без вас и ваших знаний Империя может стать следующей жертвой безумца.       Он размышлял довольно долго. Я уже было решил, что помощи от жрецов храма нам не стоит ждать вовсе. Ша’арнез тоже терял терпение, он то и дело сжимал и разжимал пальцы — те жалобно хрустели каждый раз. — Строго запрещено пытаться призвать дракона силой, обманом или против его воли. Нарушителя изгоняют из храма, а его имя вычёркивают из летописей, поэтому я не могу припомнить кто именно нарушил закон. Драконы — не слуги, и не союзники. Их нельзя «заставить», можно только попросить. Но некто, вознамерился стать сильнее дракона, стать хозяином этого существа, за что был изгнан. Униженный и лишеный возможности коснуться могущества драконов, некто решил, что сможет создать дракона из пепла и крови. Ещё будучи послушником храма, он украл «Глаз дракона» — кристалл, хранившийся в святилище верхнего яруса. Камень, отполированный дыханием тысячелетних драконов, сиял, как капля утренней росы на чешуе. Изгнанник бежал в глухие земли, в деревню у подножия гор, где эльфы жили в страхе и почитании драконов. Там, по слухам, он совершил свой тёмный обряд. Старейшины рассказывают: в ту ночь небо над деревней стало багровым, словно кровь пролилась на небесный свод. Воздух сгустился, сделался тяжёлым и горячим — так, что дышать стало трудно даже за много лиг оттуда. А потом вспыхнуло пламя. Оно поднималось не от крыш и брёвен, а будто рождалось прямо в воздухе, охватывая дома, улицы и всех жителей… Огонь не оставлял пепла — он поглощал всё без остатка.Те, кто жил в соседних долинах, видели, как столб чёрного дыма поднялся до самых звёзд. Он не рассеивался несколько дней, а когда ветер наконец разогнал его, от деревни не осталось ничего — только выжженная земля и трещины, из которых сочился едкий дым. Ни костей, ни обломков, ни даже пепла — будто сама земля отвергла то, что там произошло. Говорят, в тот миг кристалл почернел, наполнившись чёрной магией. Он впитал в себя боль, страх и смерть сотен душ и из этой тьмы, и пепла сгоревшей деревни, восстало оно. Существо, сотканное из дыма, угля и останков деревни. Его крылья были рваными, как разорванные знамёна. Чешуя чёрная, покрытая трещинами, из которых сочилась вязкая тьма. Глаза горели не огнём, а пустотой — без мысли, без воли, но с ненасытной жаждой разрушения.       В зале советов воцарилась тишина, казалось, даже наши сердца замедлили ритм от ужаса услышанного. Первым, кто нарушил её, был Ша’арнез и его короткое:       — Вот дерьмо…       Саттиэль, до сих пор хорошо державшаяся, чуть побледнела. Я медленно провёл рукой по лицу, словно хотел стереть из памяти услышанное, но не смог. Слова давались тяжело.       — Этот камень, что мы взяли, и есть кристалл?       — Возможно, его дальний родственник. Уверен, у этого безумца были последователи — мне мало что об этом известно. — Заметив разочарование в моих глазах, послушник добавил, — Я уже написал в храм, сказал, что это то, чего мы боялись. Ответа ещё нет, но уверен, они пришлют старейшину, который обладает большими знаниями, чем я.       — Стало быть, столицу Эсшая могли принести в жертву, чтобы вызвать это существо?       Эларин не ответил сразу. Его пальцы сжались на краю стола, взгляд на мгновение метнулся куда‑то в сторону, будто он искал там иной, более мягкий ответ. Но его не было.       — Я… не могу утверждать этого наверняка, — произнёс он тихо. — Но если исходить из того, что вы видели… Масштаб разрушений, искажение магии… — он запнулся. — Это похоже на ритуал.       Саттиэль первой вернула голос:       — Тогда нам нужно исходить из худшего, — произнесла она жёстко. — Если кто‑то способен на подобное, он не остановится ни перед чем.       — Он уже не один из нас в привычном смысле, — тихо добавил Эларин. — Тот, кто идёт на такие обряды, отрекается от всего… И от себя в том числе.       Я вспомнил, как изменился Миарлас. Как его лицо стало больше напоминать маску, и чёртовы вены, словно кляксы на бледной коже. Он отдал собственный дом на растерзание, подданных, чьи жизни стали… топливом. Я перевёл взгляд на карту, на линии фронта, которые внезапно показались бессмысленными.       — Все должны покинуть крепость до рассвета.       — Ваше Высочество? — Ша’арнез, кажется, хотел протестовать, но я не дал ему шанса.       — Немедленно отдайте приказ собираться и выдвигаться на восток, в военный лагерь у подножия скалы, — на этот раз мои слова предназначались для Саттиэль. Кивнув, она покинула зал, чтобы как можно скорее исполнить приказ.       — Наложите на двери охранные заклинания, — продолжил я. — Камень останется здесь.       Обойдя стол, лорд со Генэш остановился напротив меня. О, по его лицу было понятно, что он крайне недоволен моим решением. Что ж, ему не привыкать.       — Это плохая идея, — сказал он спокойно, продолжая сверлить меня взглядом. — Мы только что услышали, что подобные вещи не запирают. Их либо уничтожают… либо уносят как можно дальше.       Я пожал плечами, поднимаясь на ноги.       — Уничтожить мы его не можем.       — Пока не можем, — поправил он.       — Мы сможем выиграть время, — холодно ответил я. — Здесь у нас есть шанс удержать его под контролем хотя бы до прибытия тех, кто понимает больше нас. Вы сами сказали, что часовые погибают, а значит, эта тварь, чем бы она ни была, питается теми, кто в крепости. А что будет, если ваш дракон, заскучав по вам, решит прилететь на внутренний двор?       Лорд со Генэш долго смотрел на меня, словно пытаясь прочесть мои истинные намерения. Наконец, он коротко кивнул:       — Как прикажете, Ваше Высочество.       Ша’арнез удалился вслед за Саттиэль. Дверь за ним захлопнулась, по коридору раздались поспешные шаги. И лишь когда они стихли, послушник заговорил вновь.       — Я мало смыслю в том, как принято разговаривать с наследным принцем, — он слегка замялся, но продолжил с искренним участием. — Но выглядите вы скверно. Вы давно спали, Ваше Высочество?       Я усмехнулся, однако продолжил внимательно слушать его, в этой простоте было что‑то подкупающее.       — Не припомню, когда сон был для меня в радость, — ответил я тихо.       — По всей видимости, вы пережили нечто страшное, — сказал он мягко. — И я не про бои, и не про то, что вы услышали из моих уст. Можно сказать глупость?       Я повёл рукой, давая ему позволение. Пусть уж лучше глупость, чем вновь какое‑то страшное таинство из древних свитков.       — Ваши глаза хотят умыться слезами, позвольте им это.       На мгновение воцарилась тишина. Я посмотрел на него — совсем юный, почти ребёнок, но в глазах его читалась такая неподдельная забота, что это задело что‑то глубоко внутри.       — Слабые плачут, сильные носят скорбь, как доспехи, — прохрипел я, не понимая резкого желания поговорить с ним об этом. — Ты можешь чувствовать боль — но не показывай её. Ты можешь помнить — но не позволяй памяти парализовать тебя. Твёрдость — это выбор, не стать жертвой, а остаться игроком на поле битвы жизни. Потому что в этой игре, как и в борьбе за трон, третьего не дано: либо ты побеждаешь, либо умираешь. Послушник покачал головой, не отводя взгляда. В его глазах не было осуждения.       — О, многие думают, что быть твёрдым — значит не плакать, не жаловаться, не показывать слабость, — произнёс он спокойно, почти задумчиво. — Глупцы! Твёрдость — это когда ты чувствуешь боль так остро, что она могла бы убить, но ты всё равно встаёшь на рассвете, надеваешь доспехи и идёшь в бой. Потому что выбора нет. Потому что кто‑то должен это сделать…       Я замер, поражённый его словами. Они прозвучали не как поучение, а как откровение —простое, но глубокое. В груди что‑то дрогнуло, будто трещина в ледяной броне, которую я так старательно выстраивал.       — Спасибо, — произнёс я наконец, и эти два слова дались мне неожиданно легко. — Спасибо, что напомнил.       Послушник кивнул, улыбнулся и, поклонившись, направился к двери. Я окликнул его в тот момент, когда он почти скрылся из виду.       — Я знаю, что иногда в храме молятся о погибших всадниках.       — Я помолюсь, обязательно.

***

      Вернулся я в свои покои далеко за полночь. Разговор с послушником принёс некую ясность, но не облегчения. На тумбе возле постели уже стояли пузырьки с отварами, которые лекари приносили день ото дня в попытке восстановить меня. Тонкий девичий палец, не касаясь, провёл над каждой из склянок, пересчитывая.       — Ты снова здесь, моя любовь, — устало протерев глаза, я сбросил камзол с плеч. Помимо лекарств мне также приносили вино в надежде, что хоть одно из этих средств сработает. Я наполнял кубок каждый раз, но так и не делал глотка. Тисс без особого интереса проследила за мной вплоть до того, пока я не рухнул на стул.       — Ты снова обо мне думаешь, — прошептала она, возвращаясь к лекарствам. Будь она из плоти и крови, то, возможно, разбила бы парочку, но сейчас она не могла коснуться их. — Тебе больно?       Я кивнул, на что она усмехнулась.       — Хорошо, так и должно быть.       — А тебе?.. — Пустой взгляд всегда любимых глаз метнулся в мою сторону. Откинувшись на спинку стула, я позволял себе это, позволял своему разуму убивать себя. — Тебе больно, Тисс?       Её силуэт дрогнул, и я испугался, что сейчас она исчезнет, оставляя меня одного. Призрак леди эя Вэдтри лишь отдалённо напоминал её живую. Я всё понимал… но находил спасение в своём безумии.       — Как скоро ты расскажешь лекарям и лорду со Генэшу свой маленький секретик? — Она сделала несколько шагов ко мне, растягивая слова. Пришлось запрокинуть голову, чтобы лучше видеть женское лицо, когда её холодный след остановился меж моих разведённых ног. — Когда они узнают обо мне?       — Чуть позже, — улыбка сама появилась на моих губах. Я смотрел на неё и не мог насмотреться, больше всего боясь, что однажды утром я не смогу вспомнить её лица.       — У Империи никогда не будет хорошего императора, — слова сочились ядом, и я был готов впитать его без остатка, лишь бы она не молчала. — Твой отец — жестокий тиран, а ты… — ладонь взметнулась к моему лицу, но не могла коснуться, — сходишь с ума день ото дня. Тебя станут называть Безумный Император Тай эя Эйни. Ты не оставишь после себя потомков, ведь я всегда буду рядом, буду сводить тебя с ума, пока ты не поймёшь, что выпить яд — милость. И в тот прекрасный день ты получишь ответ на свой вопрос: больно ли мне сейчас, больно ли мне было умирать, любовь моя.       Я, не дыша, смотрел на неё, внемля каждому слову как предзнаменованию, как обещанию, которое непременно будет исполнено. Ни капли злости в моём сердце не возникало, напротив, я готов был умолять, чтобы она сделала это поскорее.       — Я разговаривал со служителем храма драконов, — ей было плевать, ни один мускул на бледном лице не дрогнул, а я продолжил. — Он проведёт обряд, дарующий покой павшим всадникам. Может, тогда тебе станет легче.       — Мой милый принц, — попятившись назад, она вновь улыбнулась, — как же ты не поймёшь, меня нет, я мертва, и легче мне быть не может. А ты выпей отвар, может, тогда удастся сохранить свой рассудок как можно дольше.       Она ушла. На столе всё ещё стоял кубок с нетронутым вином, и отвары лекарей пахли невыносимо тошнотворно. Утром меня ждала дорога в военный лагерь, и единственное, о чём я мог молить — это чтобы безумие не победило меня раньше, чем закончится война.