За гранью

Инцидент с сердечным приступом и последовавшей за ним вспышкой ненависти стал для Игнатьева сигналом. Старые методы, олицетворяемые Артемом, дали сбой. Порядок и контроль были восстановлены, но воля Ветринского, как ядовитый сорняк, вновь показалась из-под спуда. Требовался новый, более тонкий инструмент для ее окончательного искоренения. Таким инструментом и стал Михаил. Жесткость и власть Михаила проявлялись не в грубом насилии, а в тотальном психологическом прессинге. Михаил: (Войдя в комнату Ветринского с утра, он не позволил ему даже позавтракать.) — Встать.Руки по швам. Твое тело отдохнуло, а разум? О чем думал, пока спал? О свободе? О том, как послал хозяина к черту? Эти мысли — грязь. И мы будем вычищать их каждый день. Он заставлял Ветринского часами стоять в идеальной, неудобной позе, поправляя малейший изъян — угол наклона головы, положение пальцев. Михаил: — Спина прямее.Ты не раб, согнувшийся под ношей. Ты — орудие. А орудие держат ровно. В твоем положении — позор выказывать слабость. Ты должен излучать послушание даже кончиками пальцев. Его излюбленным методом были унизительные диалоги, лишавшие Ветринского последних остатков достоинства. Михаил: — Скажи,что ты чувствуешь, когда Артем входит в комнату? Облегчение? Надежду? Глупец. Он — такой же надзиратель, как и я. Просто он любит свой инструмент и боится его поцарапать. А я знаю — чтобы закалить сталь, ее нужно обжечь в огне. Ты хочешь, чтобы он остался? Докажи, что достоин его снисхождения. Ползи. И Ветринский, стиснув зубы, полз по указанному маршруту, чувствуя, как жгут щёки от стыда. Стычки между Артемом и Михаилом стали обыденностью. Артем, человек долга и системы, видел в методах Михаила угрозу стабильности и здоровью «экспоната». Артем: (Застав Михаила, не позволяющего Ветринскому сделать глоток воды после изматывающей тренировки.) — Он обезвожен.Доктор рекомендовал соблюдать питьевой режим. Михаил: (Холодно усмехаясь.) — Он учится ценить каждую каплю,как милость. Ты своими поблажками развращаешь его. Он начинает думать, что имеет на что-то право. Артем: — Он начинает думать,что его пытаются уничтожить. А сломленный инструмент бесполезен. Я докладываю Игнатьеву о состоянии, а не о твоих садистских экспериментах. Немая вражда между ними висела в воздухе густым туманом. И Ветринский, к своему ужасу, начал с тревогой осознавать, что его судьба теперь зависит от исхода этой борьбы. Переломный момент наступил в спортзале. Михаил, раздраженный очередным замечанием Артема, проговорился. Михаил: (Широко улыбнувшись Ветринскому, пока Артем отошёл поговорить с доктором.) — Знаешь,я сегодня подал рапорт. Написал, что старший охраны проявляет не профессиональную мягкость, граничащую с сочувствием к объекту. Нарушает дисциплину. Посмотрим, сколько еще твой защитник пробудет на своем посту. Услышав это, Ветринский замер посреди упражнения. Холодная волна страха, острее любого приступа, пробежала по его спине. Мысль о том, что Артема — эту единственную, пусть и суровую, но предсказуемую константу в его аду — могут убрать, оказалась невыносимой. Он даже не осознавал, насколько привык к его присутствию, к этой странной, молчаливой опеке. Вечером, когда Артем зашёл в его комнату для вечернего осмотра, Ветринский, нарушив все правила, поднял на него взгляд. В его глазах стояла неподдельная тревога. Ветринский: (Голос сорвался, звучал хрипло и неестественно громко в тишине комнаты.) — Он…Михаил… Он сказал… что подал рапорт. На тебя. Он не смог выговорить «ты меня защищал». Он просто стоял, сжав кулаки, и смотрел на Артема, пытаясь прочесть в его каменном лице хоть что-то. Артем замедлил движения. Он не выразил удивления. Его взгляд на мгновение стал тяжелее, внимательнее. Он понял. Понял, что Ветринский, этот сломленный, затравленный человек, только что проявил беспокойство о нём. Не о себе. О нём. Артем: (Его ответ был ровным, без эмоций, но в нем не было привычной отстранённости.) — Михаил исполняет свою работу.Я — свою. Не твоя забота думать о моих назначениях. Ложись. Но в ту ночь Ветринский не мог уснуть. Он боялся не наказания за свою дерзость. Он боялся, что утром за ним придет незнакомый охранник. Что Артем, этот последний оплот хоть какой-то стабильности, исчезнет, и его оставят наедине с безжалостным усердием Михаила. И этот страх был новым, более изощренным видом пытки, которую Игнатьев, даже не присутствуя, устроил для него с помощью своего нового орудия.