За гранью

Воздух в личных покоях Игнатьева был густым и тяжёлым, словно перед грозой. Ветринский стоял, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Приказ был отдан несколько минут назад, но он всё ещё отказывался верить в услышанное. Анна, смущённая и растерянная, уже ждала в смежной комнате, назначенной для их «брачной ночи». Игнатьев: (Размещался в глубоком кресле в углу основной спальни, как зритель в театральной ложе. Его голос был спокоен и деловит.) — Я дал своё согласие.Выполняй свой супружеский долг. Условия тебе известны. Ветринский повернулся к нему. Вся вымуштрованная покорность, всё смирение, вбитое месяцами унижений, испарилось, сожжённое белой, яростной вспышкой. Ветринский: (Голос сорвался, превратившись в хриплый, утробный рык. Он впервые за долгое время прямо смотрел в глаза Игнатьеву, и в его взгляде горел огонь прежнего, непокорного Ветринского.) — Нет.Это… это уже за гранью. Я не позволю… Не позволю тебе превратить это в… в твой извращённый спектакль! Он сделал резкий шаг вперёд, его тело напряглось, как у зверя, готовящегося к прыжку. В этот момент он был готов на всё — схватиться с Игнатьевым, быть разорванным на куски Артемом, лишь бы не допустить этого последнего, тотального падения. Игнатьев не дрогнул. Он лишь приподнял бровь, наблюдая за этой вспышкой с холодным научным интересом. Игнатьев: — «Не позволишь»?Ты ничего не можешь не позволить, Ветринский. Ты — вещь. А вещь не имеет права голоса в том, как ею пользуются. Ты думаешь, это унижение? Нет. Это — демонстрация. Демонстрация того, что ни одна твоя функция, ни одно твоё действие не принадлежит тебе. Даже самое интимное. Особенно — самое интимное. Ветринский: (Продолжал метаться, его дыхание стало частым и прерывистым.) — Она…она ничего не понимает! Она думает, что это просто странный брак! А ты… ты сделаешь так, что она увидит меня абсолютным рабом! Я не могу! Игнатьев: (Его голос стал тише, но от этого лишь страшнее.) — Именно поэтому я буду здесь.Чтобы она поняла. Чтобы ты понял. Раз и навсегда. Ты принадлежишь мне. Всецело. Ты можешь исполнять свой долг. Или ты можешь отказаться. Но тогда твой брак будет расторгнут за неисполнение условий контракта. И Артем отправится в самое гиблое место, какое только я смогу найти, с пометкой «не справился». Выбор за тобой. Это был мастерский удар. Игнатьев бил сразу по двум самым уязвимым точкам: по остаткам достоинства Ветринского и по его новой, болезненной привязанности к Артему. Ярость в глазах Ветринского сменилась отчаянием. Он был в ловушке. Согласиться — означало добровольно принять самое чудовищное унижение. Отказаться — обречь единственного человека, кто хоть как-то его прикрывал, на страшную участь. Он стоял, его плечи тряслись. Из груди вырвался сдавленный, почти животный стон. Он посмотрел на дверь в смежную комнату, за которой ждала ничего не подозревающая Ольга, потом на бесстрастное лицо Игнатьева. Ветринский медленно, как автомат, направился к двери. Рука на ручке дрожала. Игнатьев: (Остановил его, прежде чем он успел открыть дверь.) — Ошейник.Не снимать. Пусть видит. Пусть знает, с кем имеет дело. С чьей собственностью она разделила ложе. Ветринский замер, затем кивнул, не оборачиваясь. Он вошел в комнату к Анне, чувствуя на своей спине тяжелый, оценивающий взгляд Игнатьева. Дверь закрылась, но он знал — она не была преградой. Он был на сцене. А его хозяин — единственный зритель в зале. И в тот момент, глядя в испуганные, но полные надежды глаза Анны, Ветринский испытал не просто стыд или ярость. Он почувствовал себя абсолютно, окончательно раздетым догола. Не физически, а духовно. Его личность, его воля, его самые сокровенные границы были растоптаны и выставлены на обозрение. И это было страшнее любой клетки или побоев. Это была смерть его «я». И Игнатьев, сидя в кресле за стеной, с холодной улыбкой наблюдал за этим актом окончательного умерщвления.