За гранью

План Игнатьева начал обретать плоть с безжалостной методичностью конвейера. Сад, где играли дети, стал полигоном для социального инжиниринга. На следующий день после той беседы, Игнатьев отдал новые распоряжения. Теперь «случайные» игры Вероники и Алексея стали ежедневным ритуалом, тщательно режиссируемым. Михаил или гувернантка мягко, но неуклонно направляли их взаимодействие. Алексей, по природе своей собственник, быстро усвоил, что девочка — его «особая игрушка». Ему поощряли проявлять к ней снисхождение, смешанное с повелительностью. «Поделись с Вероникой, она же твоя будущая жена», — слышал он, и эти слова, как семена, падали в благодатную почву его детского, но уже испорченного сознания. Вероника, в свою очередь, училась быть удобной. Ее хвалили за уступчивость, за готовность уступить Алексею лучшую игрушку, за молчаливое согласие с его решениями. Ее мир сужался до одного мальчика, чье расположение становилось главной ценностью и гарантией спокойной жизни. Ветринский наблюдал. Он присутствовал на этих «уроках» как часть пейзажа, стоя по стойке «смирно» в нескольких метрах. Он видел, как его дочь учится слушаться другого мальчика. Как в ее глазах загорается радость, когда Алексей, повелительным жестом, разрешает ей играть с ним. Это было более изощрённое унижение, чем любая порка. Они лепили из его ребенка идеальную рабыню для своего наследника. Однажды Игнатьев, наблюдая за сценой, где Алексей, хмурясь, «объяснял» Веронике правила новой игры, обернулся к Ветринскому. — Нравится,как они гармонируют? Это — естественный порядок вещей. Сильный ведет, слабый — следует. Мы просто помогаем природе. Ветринский молча склонил голову. Его лицо было маской. Но внутри, в той глубине, куда не добирался даже взгляд Михаила, эта маска покрывалась ледяной патиной. Он был свидетелем того, как калечат душу его ребенка, и не мог ничего сделать. Вернее, мог. Но цена была неприемлема. Любое его движение протеста мгновенно отразилось бы на Веронике. Ее могли изолировать, отдать в еще более строгий пансион, сделать ее жизнь невыносимой. Его покорность была единственным щитом для дочери. Тем временем, Арсений окончательно превратился в холодный, отполированный инструмент. Он занимался с Алексеем, преподавая ему первые уроки управления и манипуляции. Он говорил, как с братом тем же ровным, бесстрастным тоном, каким Михаил когда-то говорил с их отцом. — Власть не в крике,Алексей. Власть — в ожидании. Заставь другого ждать твоего решения. Это его сломает. Мальчик смотрел на Арсения, как на старшего брата с обожанием и страхом, впитывая каждое слово. Арсений был для него живым воплощением силы, к которой он стремился. Игнатьев, наблюдая за этой пародией на семью, испытывал глубочайшее удовлетворение. Его империя была не только из денег и недвижимости. Она была из плоти и крови. Ветринский, его бывший друг, поставленный на колени, предоставил для этой империи ценный генетический материал и капитал. Его дети должны были стать идеальными винтиками в механизме, который переживет его самого. Он подозвал к себе Ветринского. — Скоро мы начнем оформлять документы на объединение активов в единый траст,— сказал он, глядя на играющих детей. — Имя Алексея и Вероники будут вписано в них как бенефициаров. Твое наследие окончательно сольется с моим. Это будет красиво. Поэтично даже. Ветринский стоял, не двигаясь. Он смотрел на свою дочь, которая заливисто смеялась, гоняясь за Алексеем. Она была счастлива в своем неведении. Она была глиной в руках гончара, и он, ее отец, был вынужден молча наблюдать, как ее формуют, ломая ее прежнюю сущность, чтобы создать удобный сосуд для чужой воли. — Да, хозяин, — прошептал он. — Это будет… поэтично. И в этот миг его собственная воля, его последние остатки «я», окончательно превратились в чистое, безвольное вещество. Он стал фундаментом, цементом, в который вмуровали его будущее и будущее его детей. Он был больше не человеком. Он был частью конструкции, молчаливым и незыблемым, как камень. И в этом была его последняя, страшная роль.