За гранью

Черный внедорожник с тонированными стеклами бесшумно катил по промзоне. В салоне царила та же гнетущая тишина, что и всегда. Ветринский сидел на заднем сиденье, глядя в окно на проплывающие руины. Но сегодня в вымороженной пустоте его сознания шевельнулось нечто, напоминающее искру. Не надежда, не бунт. Скорее, призрачное эхо любопытства. Одинокий вздох запертой в клетке души. Артем за рулем был, как всегда, безупречен и молчалив. Каменное лицо, взгляд, фиксирующий дорогу и обочины с одинаковой беспристрастностью. Ветринский медленно перевел взгляд на его затылок. Они были вместе каждый день, но Артем оставался такой же неразгаданной и непреодолимой частью системы, как и сам Игнатьев. — Артем… — имя сорвалось с его губ тише шепота, почти непроизвольно. Реакция была мгновенной и железной. — Молчать, — голос Артема прозвучал негромко, но с такой силой запрета, что воздух в салоне будто застыл. Он даже не повернул головы. Но Ветринский, ведомый тем странным, почти забытым импульсом, продолжил, усиливая давление: — Мы же…одни. Никто не услышит. Скажи, о чем ты… Он не успел договорить. Машина плавно, без рывка, но с абсолютной решительностью съехала на обочину и замерла. Мотор заглох. Воцарилась тишина, которую тут же заполнил тяжелый, властный звук взведенного курка. Артем не оборачивался, его правая рука с пистолетом лежала на подлокотнике, ствол смотрел в потолок, но жест был красноречивее любых слов. Теперь Артем медленно повернул голову. Его глаза, обычно пустые, были сужены до двух ледяных щелочек. В них не было гнева. Была холодная, убийственная ясность. — Соблюдай регламент, — его голос стал тихим, шипящим, как сталь по лезвию. — Ты – актив. Я – охрана. Актив не инициирует контакт. Актив не задаёт вопросы. Актив выполняет приказы и сохраняет молчание. Ты нарушаешь регламент. Он помедлил на секунду, давая словам впитаться, как кислотой. — Повторное нарушение будет расценено как попытка саботажа. Последствия тебе известны. Ветринский знал. По регламенту Артем имел право «усмирить» его, если сочтет поведение опасным. Вся призрачная искра любопытства в Ветринском мгновенно погасла, затоптанная ледяным сапогом дисциплины. Он снова увидел себя со стороны – не человека, пытающегося установить связь, а функционального объекта, вышедшего из строя. — Понятно, – выдавил он, и его голос снова стал ровным и пустым, каким и должен был быть. Артем еще несколько секунд смотрел на него своим стальным взглядом, затем разрядил пистолет, убрал его в кобуру и снова завёл мотор. Машина тронулась. — Твоя задача – молчать и слушаться, – произнес Артем, уже глядя на дорогу. – Все остальное – моя работа. Не мешай мне работать. Ветринский смотрел в свое отражение в тонированном стекле. Он видел бледное лицо с пустыми глазами. Попытка разговора была ошибкой. Сбоем в программе. Он мысленно отформатировал этот сбой, стерев его, как стирают ошибочный файл. Он снова стал активом. Молчаливым, послушным и абсолютно одиноким в своем рабстве. Регламент был восстановлен. Система работала безупречно. Артем вел машину с прежней, машинальной собранностью, но его спина была еще прямее, а взгляд в зеркало заднего вида – еще более пристальным. Он чувствовал сбой. А сбой в системе всегда привлекал внимание. И внимание пришло. Сначала это был лишь резкий блик в боковом зеркале – фара грузовика, который вдруг резко ускорился, догоняя их. Но это был не просто грузовик. Его кузов был тентованным, а боковые полотна на ходу отбросили, открыв стоящих внутри людей. — Шесть часов! Прячься! – рык Артема был коротким и не оставляющим пространства для мысли. Ветринский инстинктивно сгруппировался, пригнувшись к подушке сиденья. В тот же миг мир снаружи взорвался. Треск пулеметной очереди, оглушительный, разрывающий барабанные перепонки. Стекла внедорожника, пуленепробиваемые, покрылись белой паутиной кратеров, но выдержали первый шквал. Пули, как град, забарабанили по бронированным дверям и кузову. Артем действовал с хладнокровной яростью загнанного зверя. Он не стал тормозить, а наоборот, вжал педаль газа в пол, одновременно выкручивая руль, чтобы увести машину из линии огня. Внедорожник вильнул, резина взвыла. — Готовься к тарану! – крикнул он, его голос был слышен сквозь грохот. Но грузовик был слишком близко. Вторая очередь, более прицельная, прошила радиатор и переднее колесо. Машину дернуло, руль вырвало из рук Артема. Он боролся с заносом, его лицо было искажено не болью, а чистой концентрацией. И тут – тихий, почти вежливый щелчок. Боковое стекло со стороны водителя, ослабленное предыдущими попаданиями, не выдержало очередной пули. Оно не разлетелось на осколки, но в нем появилась аккуратная дырка. Артем дёрнулся всем телом. Пуля вошла ему в плечо, чуть ниже ключицы. Он глухо ахнул, но руки не отпустил. Из раны хлынула алая струя, заливая сиденье, руль, его перчатки. — Черт… – это было не проклятие, а констатация помехи. Машина, потеряв управление, с грохотом врезалась в отбойник и замерла, зарывшись носом в бетон. Мотор заглох. На секунду воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь шипением перебитого патрубка и тяжелым, хриплым дыханием Артема. Он сидел, прижав ладонь к плечу, пытаясь остановить кровь. Его лицо побелело, но глаза по-прежнему метали молнии. Он повернулся к Ветринскому. — Виктор.. доклад… состояние? – каждое слово давалось ему через боль, но регламент был превыше всего. Ветринский, все еще согнувшись на заднем сиденье, поднял на него взгляд. Он видел кровь, страдающее, но собранное лицо охранника. И в этот миг все его тренировки, все промывание мозгов сработали с ужасающей четкостью. Его собственная безопасность, его жизнь – не имели значения. Имел значение только отчет. — Я не ранен, – его голос прозвучал на удивление ровно и четко в этой бойне. Артем кивнул, удовлетворенный. Затем его взгляд упал на рацию, которая трещала голосами охраны Игнатьева, уже поднятой по тревоге. — Понял… Вызовем… эвакуацию… – он с трудом потянулся к рации, но его рука дрогнула. Силы покидали его. Ветринский наблюдал, как человек, который только что с холодной яростью защищал его, теперь угасал на его глазах. И он не чувствовал ничего. Ни страха, ни благодарности, ни жалости. Только пустоту. Он был активом. Актив должен был сохранять молчание и послушание. Все остальное – было не по регламенту.. Ветринский резко рванулся вперед, протискиваясь между сиденьями. – Ветринский! К укрытию! Приказ! — сквозь боль прошипел Артем, увидев его движение. Которые были резкими, угловатыми, лишенными грации, но точными. Он сорвал с пояса Артема аптечку, ту самую, что он видел сотни раз. Его пальцы, хоть и не обученные этому, действовали с автоматической четкостью. Жгут. Антисептик. Давящая повязка. Артем, в полубреду, попытался оттолкнуть его. — Говорил же, идиот... Лезешь под пули... — хрипел Артем, но в его глазах, помимо боли, читалось нечто иное — смутное признание. Ветринский проигнорировал его. Он туго затянул жгут на плече Артема, заглушив поток крови. В этот момент грузовик снова поравнялся с ними. Очередь ударила по корпусу. Осколки пластика и стекла полетели внутрь. Ветринский не обратил внимания. Его задача была — стабилизировать Артема. Он прижимал пакет с гемостатиком к ране, когда новая очередь прошила дверь. Один из выстрелов, рикошетом от брони, вошел ему в предплечье. Боль была острой и яркой, как удар тока. — Ранен? — мгновенно сфокусировался Артем, его взгляд стал острым, профессиональным. — Пустяки, — коротко бросил Ветринский, уже срывая с шеи свой шелковый шарф и одной рукой, с помощью зубов, перетягивая рану. Действия были выверенными, автоматическими. Боль он игнорировал. Он даже не вздрогнул, лишь его лицо на мгновение исказилось от физиологического шока, но тут же снова стало пустым. Он продолжил накладывать повязку, его окровавленная рука повиновалась ему, хоть и с трудом. Завершив, что мог, он схватил рацию. Его голос прозвучал в эфире таким же монотонным, как и всегда, лишь чуть более хриплым. — Машина уничтожена. Охрана тяжело ранена. Актив… получил легкое повреждение. Требуется срочный медицинский эвакуатор. Координаты… Он назвал координаты, его разум, как компьютер, четко фиксировал их по дороге. Потом он откинулся на сиденье, прижимая свою раненую руку. Кровь сочилась сквозь ткань рубашки, но он лишь смотрел на нее с легким любопытством, как на некую техническую неисправность. Артем, пришедший в себя благодаря остановке кровотечения, смотрел на него мутным, но осознающим взглядом. Он видел его окровавленную руку. — Ты…нарушили регламент…» — его голос был слабым, но в нем все еще звучало укор. Ветринский медленно перевел на него пустой взгляд. — Регламент… был скорректирован. Он сказал это без тени высокомерия. Констатация. Логический вывод. Он спас Артема не из сострадания. Он починил сломанный инструмент, потому что тот был нужен для работы. Вдали послышался вой сирен. Помощь приближалась. Два раненых, один – молчаливый и пустой, другой – исполненный долга даже в полузабытьи, ждали в разбитой машине, пока их не заберут на ремонт. И Ветринский впервые за долгое время совершил самостоятельное действие. Но это действие было продиктовано не волей, а холодной, бездушной логикой системы, частью которой он стал. И в этом не было свободы. Было лишь более глубокое, более страшное рабство. ... Внедорожник резко рванул с места, отбрасывая клубы пыли и свинцовый свист пуль. В салоне пахло кровью, потом и порохом. Ветринский, прижав окровавленную руку к груди, тяжело дышал, пытаясь заглушить жгучую боль. Рядом с ним Артем, бледный как смерть, сидел, откинув голову на подголовник, но глаза его горели холодным, нечеловеческим огнём. Охранник в черной униформе, сидевший напротив, протянул аптечку. Артем выхватил ее одной рукой и швырнул на колени Ветринскому. —Перевяжи. Чтобы не истёк. Ты еще нужен своему Хозяину, — его голос был низким, сиплым от боли и злости. В нем не было ни капли благодарности, только ледяная ярость. Ветринский молча начал накладывать повязку на свою рваную рану. Пальцы дрожали, но он старался, чтобы этого не было видно. Артем не сводил с него взгляда, тяжелого, как гиря. — А теперь, слушай меня, ублюдок, — зашипел он, наклонившись так близко, что Ветринский почувствовал его дыхание. — Твое самовольство... твой героический порыв... чуть не стоил тебе жизни. Ты нарушил протокол. Ты ослушался прямого приказа. Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Но я сам решу, когда и как с тобой разобраться. Понял? Пока я не скажу иначе, твоя жизнь принадлежит мне. И я лично возьму с тебя плату за каждый потраченный на тебя патрон и каждую каплю моей крови. В салоне воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь гулом мотора. Охранники избегали смотреть на Ветринского. Внезапно Артем откинулся назад, его лицо исказилось гримасой, когда охранник начал обрабатывать его плечо. Он не издал ни звука, лишь сжал кулаки, пока костяшки не побелели. —Свяжись с базой, — бросил он одному из бойцов. — Прямой эфир Игнатьеву. Охранник подал ему зашифрованный спутниковый телефон. Артем взял его, его голос моментально преобразился, став жестким, официальным, но с четкими нотами ярости. — Шеф. Засада. Встретили снайперским огнем. Ранен в плечо, пуля на вылет, но функционален. Ветринский... Он на секунду замолчал, и его взгляд, словно раскаленный клинок, снова впился в Ветринского. —...Ветринский получил огнестрельное ранение предплечья. Потеря крови, но на ногах. Выбирались под шквальным огнем. Из динамика телефона донёсся голос Игнатьева. Даже через шифрование и помехи в нем чувствовался сдержанный, опасный гнев, похожий на отдаленный гром. —Ранен? Насколько серьезно?» — голос Игнатьева был резким, как удар хлыста. Вопрос прозвучал не как проявление заботы, а как требование отчета о состоянии дорогого, но поврежденного инструмента. Артем холодно скользнул взглядом по бледному лицу Ветринского и его перевязанной руке. — Пуля пробила мышцы, кость не задела. Игнатьев что-то пробормотал на другом конце, слышался яростный стук по дереву. — Хорошо. Немедленно в лазарет. Повторяю, НЕМЕДЛЕННО. Я вышлю вторую группу прикрытия. И, Артем... Голос в трубке понизился до смертельно опасного шепота. —...Больше никаких геройств. Привезите его ко мне. Целым. Я с ним сам разберусь. Понятно? — Понятно, шеф, — Артем бросил на Ветринский взгляд, полный мрачного обещания. — Привезём. Целым. Конец связи. Он бросил телефон обратно охраннику и снова повернулся к Ветринскому. Боль и яд капали с каждого слова. —Ты слышал? Шеф хочет с тобой «поговорить». А пока... — он кивнул на его перевязанную руку, — ...не вздумай истекать. Мне будет обидно, если кто-то другой добьет тебя раньше, чем это сделаю я. Ветринский молча смотрел в запотевшее стекло, за которым проносились огни ночного города. Боль в руке была ничтожна по сравнению с ледяной тяжестью в груди. Он спас человека, а тот уже выносил ему смертный приговор. Он вырвался из одной ловушки, чтобы попасть в другую, куда более страшную. И его героизм оказался не подвигом, а лишь отсрочкой перед расплатой.