бинты, блины и сигареты

Убрать разбитую стеклянную вазу легко. Нужно просто взять хрупкие осколки, слегка порезавшись об острые края стекла, и выкинуть в мусор. А после стоит лишь подмести и забыть о том, что некогда красивая и утонченная ваза теперь лежит разрушенным хламом в мусорном ведре. Только вот, что делать, когда разбили душу человеку? Нельзя же просто выкинуть эти неровные, местами кровавые осколки. Так ведь никто не делает, правда? Только вот Дазай Осаму всегда знал, что с кусочками разбитой вдребезги души люди ведут себя намного хуже. Он был убежден, что даже самый близкий человек просто изувечит каждую частичку, разберет на атомы каждую деталь и очернит все болью и ненавистью. Дазаю было семь, когда он впервые решил порезать себе руку, с извращенным спокойствием смотря на капли крови, что огибали вены и капали на холодный кафельный пол ванной. Это была его первая, но не последняя попытка искалечить себя самостоятельно, чтоб заглушить детские слезы и разрывающую душу боль, что оставалась синяками на хрупком теле ребенка. Каждая ссора родителей, каждый удар, каждый крик, что оставался в юной голове так долго, что казалось, будто на него всегда кричат. Бледные, чистые мальчишеские руки вскоре превратились в холст, испещренный шрамами и свежими порезами. Кровь в его жизни текла постоянно, бордовые капли стекали по коже, превращаясь в лужи под ногами на белом полу, худые ноги были покрыты светло-розовыми рубцами, рассказывая свою печальную историю. Плечи были изрисованы по-разному, будто художник не знал как лучше: горизонтально или вертикально? Поэтому фантазия была вольна сама рисовать узоры на коже. В свои тринадцать у него была первая попытка самоубийства. Он попытался повеситься, стащив толстую веревку из отцовского гаража. Найти место было сложно, но ему удалось обвязать веревку вокруг лестничных перил второго этажа. Однако, как по классике дешевых мелодрам, ему не хватило времени, ведь именно в этот счастливый день маму отпустили с работы пораньше. Поэтому войдя в дом, она почти сразу увидела своего сына, висящего без сознания на веревке. Дазай уже не видел и не слышал, как она кричала, называла его несчастьем их семьи и жалела о том, что родила такого сына, параллельно вызывая скорую. Проснувшись на больничной койке, Дазай лишь окинул палату пустым взглядом, чувствуя, как голова раскалывается так, будто он всю ночь бился о стену в своей комнате. Это означало только одно — он выжил. Сожаление о том, что у него не вышло избавить себя от страданий, а родителей от проблемного сына, сквозило в каждой клетке его уставшего тела. Мама долго кричала на него, да так громко, что медсестрам пришлось вызывать охрану, чтоб женщину вывели из палаты пациента. Отец лишь гневно смотрел на своего сына, лежащего на койке, и молчал, одними глазами обещая подростку тяжелое наказание за такую дурость. После ухода родителей, когда Дазай остался один, он почувствовал липкий страх, сковывающий его тело от понимания, что скоро его могут выписать и ему придется возвращаться домой. Но погрузиться в свои мрачные мысли ему не дали бинты, которые он только заметил на себе. Медсестры обмотали его всего с головы до ног. Шею аккуратно забинтовали, чтоб не тревожить свежую от веревки рану, а руки, плечи и ноги - из соображений безопасности, так как свежих глубоких порезов, что не затянулись с прошлых попыток Дазая помочь себе, было слишком много по всему телу. Они были слишком глубоки и моментами слишком болезненно выглядели. Возможно из-за инфекции, ведь никто не стерилизовал раны. Дазаю было плевать на инфекции, его волновала лишь боль, временное ощущение контроля над своей жизнью и тишина в голове. В итоге парень лежал весь перебинтованный, в светло-зеленой больничной ночнушке, чувствуя себя удивительно защищенным в такой стерильно белой броне. Бинты давали ему ощущение чистоты. Они будто заземляли его, окутывая все белым мягким одеялом, скрывая его уродливое, изуродованное тело. Юноше это нравилось, никто не видел, что конкретно он прячет под медицинскими бинтами. Поэтому, украв перед выпиской как сувенир несколько пачек бинтов с больницы, он обматывал себя ими каждый день, выходя так в люди и делая вид, что это просто дополнение к его внешнему виду. Все думали, что под ними скрыта какая-то тайна, татуировки, шрамы, полученные где-то или просто комплексы, а на деле он просто прятал свои чувства под бинтами, свои мысли и свою ненависть к себе за широкой улыбкой, громким смехом и остроумными шутками. Ему было пятнадцать, когда к ним в класс перевели новенького. Рыжие яркие волосы, что были завязаны в хвост, едва заметные веснушки на бледных щеках и дерзкий черный чокер на тонкой белой шее — ошейник прям как у собаки. А яркие голубые глаза постоянно заставляли Дазая тонуть в них. Чуя Накахара переехал из Токио в Йокогаму вместе со своей семьёй. Казалось, в нем не было изъянов. Он был красив, быстро схватывал весь учебный материал и выглядел настоящей душой компании. Только вот его взрывной характер и перманентная любовь к дракам слегка подпортили его безупречную репутацию умного красавчика. Чуя сразу невзлюбил одного забинтованного придурка, не понимая, почему тот даже в тридцатиградусную жару не снимает эти дурацкие бинты с себя. — А у собаки есть хозяин? Ошейник носишь, потому что дворняжка ищет поводок? – Чуя вспыхнул моментально, смотря на эту довольную ублюдскую рожу брюнета, чьи карие глаза идеально контрастировали с его каштановыми волосами. Но эта миловидная внешность никак сейчас его не спасала. — Если претендуешь стать хозяином дворняжки, то спешу расстроить: собака очень злая и кусается. – дальше уже разговор не пошел, потому что Чуя с размаху ударил кулаком в живот брюнету, который был с ним одного роста (слава богу!). Это была их первая встреча. Ну, а после понеслось. Их вражда была знакома каждому. Не было человека в их школе, который не знал бы, что Дазай Осаму и Чуя Накахара ненавидели друг друга с первого школьного дня. Они были самыми частыми посетителями в кабинете директора, их разнимали в драках, их наказывали учителя, потому что постоянные издевательства и насмешки срывали уроки, а их дискуссии на уроке литературы, переходящие в мордобои, доводили бедного Доппо Куникиду - учителя японской литературы - до нервного тика и разрывающих горло криков. В общем, они прославились в школе как дуэт самых конфликтных и враждующих учеников. За глаза их называли «Двойной Черный», потому что Дазай всегда носил черный плащ, который делал его похожим на какого-то мафиози, а не ученика девятого класса, а Чуя - странную черную шляпу и чокер. Дополнением были вызывающие дорогие наряды, которые лишь делали его идеально подходящей партией для местного «мафиози» их школы. Учащимся очень понравилось это наименование, поэтому оно дошло даже до учителей, что на собраниях лишь удрученно качали головой, рассказывая о сегодняшних проделках Двойного Черного. Когда парням исполнилось семнадцать, и они уже были в старших классах, между ними все равно почти ничего не изменилось. Они все так же собачились, но уже без драк, лишь иногда толкали и с силой били друг друга в плечо. Но это воспринималось всеми как что-то дружеское, нежели реальные удары, потому что вся школа знала, как на самом деле выглядела их драка. Так что это было лишь дурачеством. Поэтому школьники уже не понимали: враги они или друзья? Однако по мере того, как они росли, менялись и слухи о них, и спустя какое-то время все знали, что если Чуя Накахара попадал в беду, будь то школьная потасовка или очередная стрела, забитая параллелью, Дазай Осаму всегда оказывался рядом, защищал и помогал перебинтовывать разбитые костяшки Чуи после драк, дуя на ранки, с особой нежностью проходясь по царапинам на красивом лице с россыпью почти не заметных веснушек. — Не справляешься без меня, да, принцесса? - издевательская ухмылка и шепот на ухо, теряющийся в рыжих волосах Чуи. — Отвали, цербер, я в тебе не нуждаюсь. - раздраженный взгляд голубых глаз метался к нахальному лицу Осаму, что находился в неприличной близости, с удовольствием нарушая чужое личное пространство. Дазай лишь ухмылялся на свое прозвище, которое когда-то дал ему Чуя. Это было год назад, но они оба хорошо помнили тот разговор, когда сидели на бетонных плитах за школой, разделяя одну сигарету на двоих, потому что Чуя забыл свои сигареты, а курить после контрольной по японскому хотелось страшно. Перекидываясь очередными оскорблениями и подъебами, они не заметили, как стали просто нормально разговаривать, тогда Чуя и выдал, что: — Ты похож на бродячую псину с этими растрепанными волосами и дебильными грустными глазами. Но твой характер как у исчадия ада, поэтому быть цербером - это твое призвание. Дазай лишь рассмеялся, со смешком затягиваясь дымом, подойдя к рыжему вплотную и выдыхая дым ему прямо в лицо. — Дай-ка подумать, твои рыжие волосы всегда в таких аккуратных прическах, а одежда с этими портупеями и рубашками прямо как в средневековье, поэтому будешь принцессой, - тогда прилетело ему в ответ от Осаму, крутившего в руке рыжую прядь Чуи. Поэтому сейчас, копируя улыбки друг друга, они могли чувствовать горячее дыхание на своем лице, по очереди опуская взор на чужие губы. Возможно, кто-то и хотел сделать шаг первым и поцеловать, но они никогда в этом не признавались, ведь это греховно для них — испытывать к друг другу что-то кроме вражды. Но одно было понятно точно — неважно, насколько сильными они были по одиночке, когда они вдвоем — они непобедимы. Не имело значения, что это — уличная драка, школьная потасовка или же парный проект по биологии, никто не мог работать в паре слаженнее их. Поэтому если школа участвовала в соревнованиях, где нужны партнеры, эти двое всегда оказывались рядом. Они идеально дополняли друг друга, сглаживая острые углы, просто потому что их вражда давно стала чем-то другим, чем-то глубоким, кроваво красным, но убийственно красивым. Они защищали друг друга, пока другой не видел, руководствуясь правилом «только я могу его обижать». Это прослеживалось больше со стороны Чуи, нежели Осаму, так как про Дазая часто распускали грязные сплетни из-за его бинтов, ведь по сей день оставалась загадкой причина, по которой парень был ими обмотан. А про Чую не говорили особо ничего, кроме «агрессивный и вспыльчивый», ведь по большей части он был дружелюбным со всеми и общительным парнем. Но стоило ему лишь услышать от каких-то отморозков из параллельных классов про «забинтованного ублюдка», которого надо отловить за школой, чтоб все-таки глянуть, что он скрывает под этими белыми тряпками, то ему срывало крышу, и в ход шли сначала слова, а уже после кулаки, в зависимости от того, насколько оскорбление его Дазая заденет Чую. Но никто обычно не был сильно избит и покалечен. Чуе хватало пары ударов в чужую челюсть, чтоб заткнуть несчастных. Однако все-таки произошла одна ситуация, о которой до сих пор вспоминали старшеклассники, а младшие классы в ужасе закрывали свои рты, если рядом проходил хотя бы один из Двойного Черного. За три недели до осенних каникул Чуе пришлось прогулять математику, его любимый предмет вообще-то. Все из-за чертового Дазая, которого не было в школе уже гребанную неделю, и который написал ему со странной просьбой прийти в их место за школой на старые бетонные плиты, где они часто встречались, прогуливая одни и те же уроки. Это была часть недостроенного и уже полуразрушенного здания, но в итоге стало любимым местом двух враждующих подростков, что приходили сюда на перекур вместо уроков или же торчков, которые искали тут закладки для очередной дозы, чтоб продлить свое жалкое существование без ломки. — Я все еще не понимаю, откуда у тебя, черт возьми, мой номер. — Чуя сканировал взглядом стоящего перед ним Дазая, проверяя его на малейшие изменения, потому что Дазай никогда не пишет Чуе с просьбами прийти куда-либо. Обычно это просто сообщения с адресом и ничего больше (не спрашивайте, почему Чуя каждый раз слал того нахуй, но в итоге в назначенное время всегда был по адресу). Парень перед ним выглядел почти нормально. Но это «почти» мог увидеть только Накахара. За время, проведенное с Дазаем, он научился отличать игру на публику и то, каким на самом деле является его одноклассник. Они проводили слишком много времени вместе, сами того не замечая, но Чуя правда не помнил, когда он был один без этого придурка под боком. Потому, несмотря на то, что хоть медицинские бинты и были на Осаму, а сам он светился от поддельной радости, глаза его были пустыми, а круги под ними стали еще темнее, чем в их последнюю встречу. Чуя на секунду удивился тому, что он помнит точное количество дней, которое он провел без Дазая, но больше его удивило то, что он скучал, очень сильно скучал. Но смотря на уставшего, явно без сил забинтованного парня, который даже не попытался ответить на колкость, у Накахары что-то странно екнуло в груди, вызывая противное беспокойство за парня, стоящего напротив. — Как давно ты спал, Дазай? – вопрос был задан с едва уловимым беспокойством, от чего жизнерадостная маска треснула по швам и казалось, будто Дазай впервые посмотрел на Чую осознанным взглядом, быстро скрывая свое удивление и...страх? Что, черт возьми, происходит? — Я жду ответ. — Ну, может дня три назад я смог поспать где-то четыре часа, прежде, чем мне пришлось мучаться от бессонницы. – что ж, это объясняло его внешний изможденный вид. Только вот легче от ответа Чуе не стало. — Ты что, совсем дурак? Пошли. – он никому не дал время осмыслить происходящее, и схватив одноклассника за руку, Чуя потащил его прочь со школьной территории. Идя по улицам Йокогамы, парни не разговаривали. Рассматривая разноцветные деревья и падающие с них листья, один не знал, что сказать, а второй просто был глубоко в себе, поэтому за волнением и прострацией они даже не обратили внимания, что все еще держатся за руки, неосознанно давая друг другу напоминание о внешнем мире. Вся дорога Чуи прошла в переживаниях и злости на себя за то, что он волнуется о какой-то забинтованной мумии, потому осенний вид города его не особо волновал. А вот Дазай, напротив, рассматривал каждый листик, хрустящий под ногами, каждое дерево, что красиво переливалось на солнце, он полностью погрузился в эту магию осени, внутри тихо наслаждаясь теплом чужой руки в своей. Дойдя до белой многоэтажки, рыжий лишь тяжело вздохнул, посмотрел на пока что светлое небо, потому что к вечеру обещали дождь, и повел одноклассника за собой. Они молча ехали в лифте на шестой этаж, и так же молча Чуя затащил Дазая в свою квартиру, подаренную родителями на свое восемнадцатилетние, и без слов закрыл за ними дверь на замок. — Раздевайся и проходи на кухню, туалет, если что, дальше по коридору, правая дверь. Разберешься, цербер. – и, не давая себе ни секунды на раздумья, он развернулся и ушел на кухню ставить чайник, потому что что-то ему подсказывало, что разговор (если он будет) выйдет очень долгим, да и гостя сначала согреть нужно и в чувства привести. Дазай лишь глупо моргнул, медленно снимая свое пальто с обувью и проходя дальше по коридору, как и было сказано. Открыв указанную дверь, он оказался в просторной ванной, что была выполнена в серо-золотых тонах. На стене висело большое зеркало с подсветкой, а сразу под ним был красивый мраморный умывальник. Брюнет, лишь хмыкнув себе под нос, открыл кран и быстро умылся холодной водой, моментально ощущая, как леденеют руки. Смотря на себя в зеркало, такого бледного и жалкого, он в который раз пожалел, что потревожил Чую и буквально заставил его своим видом прогулять школу, за что ему было очень стыдно. Он правда не хотел быть проблемой для него. Просто дома все стало слишком, Дазай буквально сбежал оттуда, где запах гнилого страха и ядовитой злости пропитал каждый угол. Он больше не мог там находиться, но и пойти ему некуда. Его мозг активно работал четверо суток без сна, тремор пробивал иногда аж до костей, заставляя обнимать себя руками в попытках успокоить. Он был слабаком, потому что все, на что его хватило за эту неделю без школы — это глубокие порезы вдоль вен на руках. Только так он мог заглушить вопли своего больного сознания. Но уже находясь на грани от большой потери крови, он увидел отца, который в ужасе, смешанным с отвращением смотрел на собственного сына. Осаму тогда лишь улыбнулся, внутренне смеясь от комичности ситуации, ведь его папаша никогда не заходил в комнату к сыну, только если нужно было вбить ему в голову какие-то вещи, обязательно грубо и до синяков. Поэтому сейчас брюнета это так рассмешило, что отключился он уже с улыбкой на лице. А дальше все было как в тумане: больница и перевязка ран, медсестры, что видели его тут не в первый раз и лишь горько вздыхали, гладя его по голове, пока он был в бреду от галлюцинаций из-за недостатка сна и сильной потери крови. Дазаю хотелось вырвать им руки за эти глупые и раздражающие прикосновения, он ненавидит когда его трогают люди. Поэтому сейчас, стоя в чужой ванной в чистых бинтах, после трех дней без сна, он жалеет, что у него опять не получилось. От саморазрушения его отвлек стук в дверь. — Дазай, ты что утопился? Выходи уже, бесишь. – конечно, это был Чуя и звучал он раздраженно. Походу Дазай не заметил, сколько времени прошло, раз эта злобная принцесса пришла его проведать. — Я выхожу, Чу. – после этих слов он еще раз кинул на себя взгляд в зеркало и вышел из ванной, направляясь за быстро шагающим владельцем квартиры на кухню. Кухня была небольшой, только вот она не такой как ванная, обои были бледно-розовыми с маленькими бегемотиками в виде купидонов с луком и стрелой с наконечником в виде сердца. Пол был выложен белой кафельной плиткой с бледно розовыми лилиями, а весь интерьер был тут и там в бегемотиках разных видов: тут были и строители-бегемотики в комбинезонах с касками, что были нарисованы на верхних ящиках, балерины-бегемотики в розовых балетных пачках на чайнике и чашках, что стояли на столе, повара-бегемотики на холодильнике, где висело куча разных магнитов, врачи-бегемотики в белых халатах и даже бегемотики-полицейские в форме! Это была какая-то кухонная армия бегемотиков! В общем, от интерьера ванной это кардинально отличалось. Дазай искренне рассмеялся от этой картины и приподнял одну бровь, с интересом смотря на рыжего парня, что медленно краснел, выглядя настолько очаровательно в своем смущении, что Дазай невольно завис в удивлении от своих мыслей о том, что Накахара Чуя милый. — Заткнись. Даже не спрашивай меня об этом.