бинты, блины и сигареты

Проснувшись, первое, что почувствовал Дазай это руку в его волосах. От удивления парень растерял все остатки сна. Он никогда не любил, когда кто-то трогает его волосы. Тогда на кухне он был под эмоциями, поэтому не обратил внимание, да и, если честно, ему было комфортно. Но сейчас, пытаясь понять, что он чувствовал, Дазай лишь обречено вздохнул, не находя там паники или неприязни к прикосновению. Он ожидал, что с Чуей будет по-другому, но не знал, что настолько. Слабо улыбнувшись своим мыслям, он аккуратно встал с дивана, отправляясь в ванную, чтоб привести себя в порядок, а после отправиться на кухню в поисках еды. Благо, Чуя умеет покупать продукты. Умывшись и почистив зубы, Дазай принялся снимать с себя одежду, для того, чтоб сменить бинты. Он старался не смотреть на свое отражение в зеркале, на эти белесые шрамы и изуродованную кожу. Ему становилось противно от одного лишь взгляда на себя. Быстро закончив с перевязкой, он вышел из ванной со странным желанием что-нибудь приготовить. Поэтому открыв холодильник, он остановился на простой яичнице, считая, что этого вполне достаточно, чтоб отплатить Чуе за гостеприимство. В это время Чуя открыл глаза, разминая затекшую шею, а после и спину. Оказалось, спать, сидя на диване не очень удобно. Встав, он принял решение сначала умыться холодной водой, чтоб освежиться, а потом уже проверить, что за концерт происходил у него на кухне. Потому что, судя по звукам, там был целый оркестр и все они играют на его посуде с бегемотиками. Умывшись, он задержал взгляд на себе в зеркале, проверив свой внешний вид. И нахмурившись на свои же действия, вышел из ванной, направляясь на кухню. — Я надеюсь, моя кухня жива, а квартира не на грани пожара, — первое, что сказал Накахара, зайдя на кухню и видя Дазая в своем розовом фартуке, который ему когда-то подарила сестрица Кое на день рождения. Что ж, если не брать во внимание то, что по столу была рассыпана мука, включая лицо улыбающегося Дазая и везде лежала грязная посуда, то это все выглядело довольно очаровательно. Настолько, что у Чуи скулы сводило от того, как правильно это ощущалось. Дазай был у него дома, готовил в розовом мать его фартуке с бегемотиками. — Чу, я хотел приготовить яичницу, и я ее приготовил!! – и с максимально счастливым выражением лица этот несчастный кулинар протянул ему тарелку с яичницей и свежими помидорами. Выглядело довольно аппетитно. — Цербер, ты псина дикая, а с остальной кухней что? Ты яичницу в каждой тарелке готовил? И нахера тебе мука? – чудом найдя в этом беспорядке чистую вилку, Чуя забрал тарелку с яичницей и осторожно попробовал её. — Там нет яда, не бойся, тебя хер отравишь. Поверь, я пробовал.. — ТЫ ЧТО.. — Так вот, - прикрикнул Дазай, заглушая все гневные комментарии ворчащего парня, — я решил, что мне стоит приготовить блинчики! Но я запутался в рецептах, поэтому выживших всего семь, остальные пали смертью храбрых. – он смахнул несуществующие слезы и состроил самую печальную морду, на которую только был способен. Чуя закатил глаза. Королева драмы, ей богу. Он доел свою яичницу, оставаясь довольным её вкусом. Готовил Осаму вполне сносно. Но вслух Чуя этого не сказал, лишь поблагодарил за то, что не отравился. А после он начал убирать кухню, заставляя Дазая перемывать всю посуду, что он вымазал. Закончив с этим, и съев каждый по одному блинчику, Накахара посмотрел на часы, понимая, что они проснулись довольно рано и, если поторопиться, то они успеют на третий урок. Кое-как уговорив Дазая пойти в школу, он дал ему самую большую свою черную рубашку и брюки, так как Дазай был немного шире Чуи в плечах и бёдрах. Идея надеть один из чокеров Чуи в качестве наказания за испорченную кухню пришла спонтанно, но была с блеском выполнена. После чего они наконец вышли из дома. Идти им было недалеко, школа находилась всего в пятнадцати минутах от дома Чуи. Они разговаривали и спорили, ставили ставки и смеялись по дороге. Накахара отметил, что Дазай, поспав с раннего вечера аж до самого утра, после трех дней бодрствования чувствовал себя отлично, да и выглядел уже не как побитый щенок. Такое количество сна было редким событием в жизни Дазая, ведь он никогда так спокойно не спал, как у Чуи дома, но это явно пошло ему на пользу. Так что, успокоив свое волнение, Чуя просто наслаждался его компанией, ну или пытался, потому что вмазать мумие хотелось до безумия. Он вообще заткнеться когда-нибудь? Перекурив перед уроком, они вошли в школьное здание. Должна была быть перемена, так что на урок они успели вовремя. Почти подойдя к нужному классу, Дазай понял, что его все не покидало странное ощущение тревоги. На него все смотрели. Оно было понятно почему. На нем были вещи Чуи. Черная рубашка, что красиво обтягивала его тело, но не настолько, чтоб было видно бинты под ней, черный кожаный чокер и свободные брюки, все это смотрелось на нем очень необычно, по сравнению с тем, что он носил раньше. Единственной вещью, принадлежавшей самому Дазаю, было его неизменное черное пальто. Заметив замешательство одноклассника, Чуя остановился и понизил голос, так чтоб это услышал только парень стоящий рядом с ним. — Ты выглядишь великолепно, Осаму, прекрати уже дергаться, придурок. Эти слова были неожиданными даже для Чуи, но он правда пытался успокоить парня, видя, что тому некомфортно. — Еще бы, на мне же твои вещи. Дело не в том как я выгляжу, мне плевать. Просто теперь они будут думать, что мы вместе или типа того. Не хочу, чтоб тебя это бесило. Вот это было еще неожиданнее. То есть Дазай переживал не о том, что он выглядел как гребанный мафиози, а о том, что Чуе будет неприятно, если какие-то школьники подумают, что Дазай принадлежит Чуе? — А может я именно этого и хочу? – Чуя ухмыльнулся, подойдя вплотную к младшему. Он смотрел уверенно, даже с вызовом. — Может, я хочу, чтоб все думали, что ты мой? – с расстановкой произнёс слова, медленно и четко, чтобы их смысл точно дошел. Это было очень рискованно. — Тогда мне стоит чаще носить твою одежду и ночевать у тебя, принцесса. – Дазай склонил голову на бок, плавно скользя рукой на чужую талию и намеренно провоцируя, поддаваясь еще ближе, так чтобы чужое дыхание ощущалось на коже. — Мы поговорим об этом. – не просьба. – После этого урока мы сваливаем, Дазай, и без твоих гребанных приколов. Дазай лишь невинно улыбнулся, пожимая плечами и убирая руку с чужой талии, оставляя горящий след на коже Чуи даже сквозь одежду. Он прошёл вперед, двигаясь по направлению к кабинету японской литературы. Куникида-сан будет очень злиться, если кто-то опоздает. Но пройти им не дал внезапно появившийся Николай Гоголь, старшеклассник из параллели, очень конфликтный пацан. Но, к счастью, Дазай и Чуя не имели удовольствия влезть с ним в драку, а сейчас желанием тем более не горели, правда у Николая были явно другие мысли на этот счет. — Дазай, а давно тебя трахает Накахара? У вас что-то по типу дружбы с привилегиями? – мерзкая улыбка полностью исказила лицо украинца. Дазай чудом удержал Чую от удара, перехватывая того за талию и крепко держа в своих руках. Дождавшись, пока рыжий остынет, Осаму отступил и просканировал холодным взглядом белобрысого парня перед собой. Гоголь был интернациональным учеником и редкостным мудаком. — А ты завидуешь, потому что хочешь оказаться на моем месте? Или же на месте Чуи? Не думаю, что Сигма-сан оценит твои предпочтения. Мне кажется, если ты его расстроишь, он даст нам слишком много домашки по химии. Упс. Роман между учителем и учеником был запрещен, за такое и из школы вылететь можно было. А судя по искаженному злостью лицу Николая, он тоже об этом прекрасно знал. Поэтому, не раздумывая, кинулся на двух парней, стоящих в уже полупустом коридоре, потому что звонок должен был быть минуты через три. Николай попытался ударить Дазая, но тот оказался быстрее и обманным замахиванием ноги сместил внимание Гоголя вниз, а после точным движением ударил кулаком в чужое лицо, услышав противный хруст чужого носа. Чуя перенял следующий шаг на себя и, схватив блондина за волосы, встретил его болезненно скорченное лицо со своим острым коленом. Николай упал на задницу, держась руками за свой сломанный нос, с которого вовсю хлестала кровь, заливая белую рубашку и разукрашивая её в красный цвет. Но тот неожиданно рассмеялся, хрипло сплевывая кровь на пол. — А когда он тебя трахает, ты в бинтах или нет? Или твое тело настолько уродливое, что без бинтов у Чуи не встаёт? Дазай замолк, невольно замерев. Чертов Гоголь даже не представлял в какую больную точку попал. А вот на Накахару это подействовало как красная тряпка для быка. Он с размаху ударил ногой в чужую челюсть, выбивая зуб сидящему на полу парню, а после ударил еще раз, с мрачным удовольствием наблюдая как второй зуб отлетел еще быстрее, чем первый. Чуя наклонился к избитому Николаю, по лицу которого текла кровь. Его некогда довольная рожа уже начинала опухать от количества ударов, но Чуе было плевать. Он сел на корточки, за волосы поднимая парня к себе и голосом, пропитанным яростью, сказал, выделив каждое слово: — Тебе никогда не приблизиться к тому, как выглядит Осаму, неважно с бинтами или нет, у меня на него встанет в любом виде. А вот на тебя вряд ли даже у Сигмы-сана встает часто. Чуя встал и схватил ошарашенного Дазая за руку, уводя его прочь от лежащего почти в отключке Николая. — Чу, куда мы сейчас идем? — Плевать на эту школу, сейчас мне нужно покурить и, черт возьми, поговорить с тобой. А там посмотрим. Чуя нервно пожевал свою губу и крепче сжал чужую руку, выводя их прочь из школы. Он словил дежавю ощущая холодную руку в своей. Дойдя до бетонных плит, он сел на огромный кусок камня и закурил, дрожащими от нервов руками держа сигарету. Ему срочно нужно было успокоить свои мысли после того, что он только что сказал. Все это время Дазай давал ему время побыть в тишине, спокойно ожидая пока Чуя захочет говорить. Поэтому присев рядом, Осаму просто смотрел на пасмурное небо и слушал прерывистое дыхание сидящего рядом. — Я кажется влюблен в тебя, Осаму. — Я кажется тоже влюблен в тебя, Чуя. Это оказалось проще, чем они думали. Стоп, что? Они одновременно повернули головы друг к другу, словно только что осознали, что произнесли. Дазай заговорил первым. — Как давно ты это понял? — Вчера, когда ты заснул у меня на коленях, я гладил тебя по волосам и я чувствовал, что хочу защищать тебя. У нас всегда была странная вражда. Я понял это, когда впервые в десятом классе словил себя на мысли, что хочу поцеловать тебя. Ты тогда смеялся над какой-то моей репликой, а я просто не мог оторвать от тебя взгляд. Думаю, все началось еще тогда, но сил признаться в этом мне хватило только сейчас. А ты? Как давно это у тебя? — Где-то с середины девятого класса я понял, что ты мне нравишься, что я хочу стать кем-то больше для тебя, нежели одноклассником. Эти твои голубые глаза всегда были такими открытыми. Ты всегда смотрел на меня честно и никогда не врал, поэтому я решил, что если начну кому-то доверять, то хочу чтоб это был ты. Дальше они сидели молча, просто выкуривая одну сигарету на двоих, иногда обновляя их, когда сигарета дотлевала до фильтра. Теперь стало понятно, почему Дазай рассказал ему о своей семье и причинах своего ужасного вида. Он просто любил, поэтому решил довериться. Разговаривать не хотелось, каждый был в своих мыслях. Но по-моему, они и так достаточно потеряли времени. — Накахара Чуя, я хочу быть твоим парнем. Чуя рассмеялся от официального и слишком серьезного тона, которым говорил Дазай. Все-таки, что-то в этом мире оставалось стабильным. — Переезжай ко мне, Дазай. Я хочу засыпать с тобой так же, как это было вчера. Хочу, чтоб мы были парой, и я знал, что ты в безопасности рядом со мной. Я понимаю, что переехать от твоих родителей, если их можно так назвать, будет тяжело, но если ты захочешь, то я могу помочь, это не обязательно делать сейчас... Договорить ему не дали. Дазай обхватил его лицо руками и поцеловал. Нежно прижимаясь губами, невинно как ребенок, скрепляя все слова, что были сказаны. Он отстранился всего на секунду, чтоб произнести: — Я согласен. И снова поцеловать, на этот раз уже по-взрослому, мокро и с теми чувствами, что хранились и цвели в нем полтора года. Они целовались долго, кусаясь, сплетая языки между собой, оба сгорали в своей страсти, ведь то, что раньше они себе запрещали наконец-то было дозволенно. Они целовались до звезд перед глазами, до жарких вздохов и полустонов. Теперь они никуда не спешили. Завтра вся школа узнает, что Двойной Черный жестоко избили Николая Гоголя, который уже, наверняка, потерял сознание, лежа посреди школьного коридора. Им придется с этим разбираться, но все это будет волновать их будущие версии. Сейчас их волнует только влажные языки друг друга, рваные выдохи и теплые руки. Обо всем остальном они будут думать потом. Через пару дней Дазай переедет к Чуе, сбежав от своих больных родителей навсегда. Они будут долго говорить об этом на кухне в уже их квартире. В ходе чего Чуя также расскажет, почему вся его кухня была в бегемотиках. Однажды он проспорил Кое, когда они пьяные решили перепрыгнуть чей-то забор. У Чуи не получилось, он сломал руку и проиграл. Именно поэтому у них были душевные разговоры в окружении этих сраных бегемотиков. Уже позже Осаму решит показать своему парню, что он скрывает под бинтами, показать всю свою боль, почему-то зная, что его не бросят, его защитят. И Чуя подтвердит это, расцеловывая каждый шрам, каждую ссадину, с нежностью и любовью смотря на Дазая, который сможет доверить ему свою душу. Он будет убеждать своего парня, что он самый красивый человек и шрамы вовсе не уродливые. У Чуи не будет права на ошибку и он сделает все, чтоб её не допустить. Они научаться жить вместе, понимать друг друга и разговаривать о своих чувствах. Они вырастут вместе, они будут опорой и поддержкой друг для друга, потому что они глубже, чем влюбленная пара. Они напарники. Их отношения построятся на доверии и они лишь укрепят свою связь, украсив это жгучей страстной любовью. Чуя Накахара собрал разбитые осколки души Осаму Дазая, бережно склеивая их между собой.