Глава 2
27 октября 2025 г., 00:36
Семнадцать лет — возраст, когда ты должен чувствовать себя хозяином мира. Но мир Драко Малфоя свелся к размерам позолоченной клетки под названием Малфой-мэнор. Юноша проснулся от знакомого звука — где-то внизу с грохотом захлопнулась дверь. Сердце привычно ёкнуло, хотя за последний год, казалось, его нервная система должна была уже привыкнуть ко всему. Воздух в спальне был спёртым, пропахшим пылью, воском и горьким привкусом постоянного страха.
Драко медленно откинул одеяло, тяжело вздохнул и опустил ноги на холодный пол. Одевался молча, с особой тщательностью застёгивая пуговицы на манжетах. Безупречный внешний вид стал его единственной защитой. Однако хватило лишь одного взгляда на зеркало, чтобы недовольно скривиться: синяки под глазами с каждым днём делали его все более похожим на инфернала.
В столовой царила гнетущая атмосфера. Люциус сидел во главе стола, от него осталась лишь бледная тень прежнего властного мужчины. Его пальцы нервно перебирали складки мантии, взгляд был пустым и отрешённым.
— Ты опять плохо спал, — констатировала этот неутешительный факт Нарцисса, окинув Драко внимательным взглядом.
Драко лишь кивнул и молча занял свое место, не желая вступать в никому не нужные светские беседы, целью которых было создавать иллюзию заботы и участия.
— Выглядишь бледнее обычного, — её взгляд скользнул по его лицу. — Надеюсь, ты не заболеваешь.
— Видимо осенняя погода сказывается на моём настроении, maman, благодарю за беспокойство, — насмешливо ответил он, чувствуя на себе тяжёлый взгляд отца. Ох, кажется не стоило…
Люциус внезапно ударил ладонью по столу, отчего даже посуда задрожала, что уж говорить о Драко. Он знал, что отец не был любителем пустых разговоров, а в особенности не терпел их нарочито вежливые утренние беседы с матерью.
Юноша инстинктивно отклонился назад, рука сама потянулась к палочке, которая уже буквально приросла к его телу. Год назад такая вспышка агрессии со стороны отца стоила ему недели заточения в подвале.
— Люциус, прошу тебя. Сегодня важный день, — заметила Нарцисса, надеясь таким образом отвлечь мужа и не позволить ему сорваться на сыне вновь. Она повернулась к сыну, её голос вновь стал ровным и бесстрастным.
— Тебя ожидают в бальном зале сегодня вечером. Твоё присутствие обязательно. Темный Лорд рассчитывает, что ты на правах наследника рода сможешь развлечь юных гостей.
— Я понимаю, — тихо ответил Драко, не поднимая глаз. Люциус тяжело дышал, его пальцы судорожно сжимались и разжимались.
— Смотри на последователей Повелителя и учись... Это твоё будущее, это будущее нашего рода, — прошипел он. — И благодари судьбу, что у тебя ещё есть возможность сидеть за этим столом.
Драко молча кивнул, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Слизеринец отпил глоток холодной воды, стараясь скрыть дрожь в руках.
Особняк больше не был ему домом. Он стал тюрьмой, где за изящным фасадом и блеском дорогих украшений скрывалось самое настоящее безумие. И единственное, что оставалось семнадцатилетнему наследнику — это следить, чтобы его мантии сидели безупречно и чтобы скучающая презрительная гримаса никогда не покидала его лица, даже когда почва уходила из-под ног.
***
Двадцать лет — возраст, когда человек впервые начинает пожинать плоды своих подростковых амбиций. Но Драко Малфой обнаружил, что его древо жизни даровало ему один горький, сухой плод разочарования. Молодой человек провёл в камере следственного изолятора Аврората непозволительно долгое время. Позже, на суде, слизеринец услышит точный срок — два года, три месяца и четырнадцать дней, — но тогда, в камере, у Малфоя не было даже этой привязки к реальности. Его окружал стерильный ад из белых стен и приглушённого магического свечения, не менявшего своей интенсивности ни днём, ни ночью. Физических пыток не было, стражи правопорядка любезно заменили их тишиной и полным отсутствием. Отсутствием окон, через которые можно было бы увидеть смену времён года. Отсутствием книг, которые могли бы отвлечь разум от самого себя. Отсутствием новостей — за это время он не услышал ни единого слова о судьбе отца, ни малейшего намёка на то, жива ли мать и где она сейчас. Неведение становилось самой изощрённой пыткой, заставляя разум Драко рисовать всё новые картины их возможной судьбы, каждая страшнее предыдущей. Но острее всего ощущалась потеря палочки, фантомная боль от её отсутствия становилась порой невыносимой. Юноша ловил себя на том, что пальцы сами по себе вычерчивают в воздухе знакомые жесты. В такие моменты наследник рода Малфоев чувствовал себя жалким убогим калекой, и это унижение жгло его изнутри. Изоляция действовала жестче любого пыточного заклинания. Сначала заключённый пытался вести счёт дням по сменам охранников, но скоро понял, что их график нерегулярен и в этом нет смысла. Потом начал разговаривать сам с собой, пока не осознал, что отвечает на свои же вопросы разными голосами. Временами бывшему слизеринцу казалось, что стены медленно сдвигаются, и он прижимался спиной к холодной поверхности, пытаясь измерить расстояние до противоположной стены и проверить это, но оно оставалось неизменным. И эта непоколебимая стабильность сводила с ума больше, чем если бы стены действительно двигались. В день суда Драко вошёл в Зал заседаний Министерства, гордо выпрямив спину, облаченный в грубые мантии заключённого и чувствуя на себе сотни взглядов — от любопытных и сочувственных до ненавидящих и жаждущих расправы. Несмотря на видимую невозмутимость, всё его тело пронзала мелкая неконтролируемая дрожь, которую слизеринец пытался сдерживать лишь титаническим усилием воли. Судья, волшебница с посеревшим и совершенно безэмоциональным лицом, методично перечисляла обвинения: «Пособничество Пожирателям Смерти... покушение на жизнь Альбуса Дамблдора... организация проникновения вражеских сил в Хогвартс... сознательное участие в деятельности террористической организации...». Список прегрешений двадцатилетнего юноши был столь велик, что потребовалось не меньше пяти минут, чтобы озвучить их все до единой. Сторона обвинения долго и мучительно перечисляла доказательства вины подсудимого, а Драко про себя лишь сокрушался о том, что он так и не успел по-настоящему насладиться этой жизнью, а теперь уже поздно. Клеймо Пожирателя смерти на предплечье определило его незавидную судьбу раз и навсегда. Затем слово предоставили представителю Гринготтса. Маленький горбатый гоблин с нечитаемым выражением лица поднялся на место свидетелей защиты. — По воле покойного профессора Северуса Снейпа, — его скрипучий голос резал тишину, — чья репутация была реабилитирована посмертно, а он сам награжден Орденом Мерлина первой степени, что подтверждено Министерством, в наш сейф была помещена коллекция воспоминаний. С особым указанием вскрыть её в случае суда над его учеником Драко Малфоем. Гоблин сделал паузу, будто наслаждаясь наступившим напряжением. — Воспоминания содержат неопровержимые доказательства того, что подсудимый действовал под принуждением и неоднократно саботировал приказы Тёмного Лорда, в том числе — при попытке убийства Альбуса Дамблдора. В зале поднялся шум. Драко окинул гоблина неверящим взглядом и устало прикрыл глаза. Профессор Снейп. Неудивительно, что даже после смерти его бывший наставник продолжал свои игры. От осознания того, что благодарить за помощь ему уже некого в груди юноши поднялась волна боли и горечи. В какой-то степени он и впрямь тосковал по своему вечно недовольному и язвительному учителю, не раз выручавшему его в школьные годы. — Подсудимый, встаньте для оглашения приговора. Его ноги стали ватными. Малфой поднялся, ощущая, как страх и отчаяние с головой накрывают его. Зал замер. — С учётом смягчающих обстоятельств... — судья властным и безапелляционным тоном начала забивать гвозди в крышку его гроба, — ...вы приговариваетесь к штрафу в размере двух миллионов галлеонов и к полутора тысячам часам общественных работ. Что?.. Внутри Драко что-то рухнуло и одновременно вспыхнуло. Ослепительная, животная волна облегчения на мгновение смыла все страхи. Это просто немыслимо, что ему удавалось так легко отделаться. Впрочем, не может же быть все так просто, верно? — Ваша палочка будет возвращена вам по отбытии наказания. Однако на неё будут наложены чары надзора, — судья сделала паузу, окинув подсудимого строгим взглядом. — Любая попытка нарушить это условие — и Азкабан тут же станет вашим домом. И затем судья нанесла ему финальный удар. Стоило ожидать, что ирония судьбы окажется куда изощрённее и жесточе. — Свои часы общественных работ Вы будете отрабатывать в приюте для детей-сирот войны, в графстве Кент. В основном, — её губы тонко подёрнулись, — там содержатся дети магглового происхождения, чьи родители погибли от рук приспешников Темного Лорда. Кроме того, после завершения отработки Вам запрещено возвращаться в магический мир, так как вне зависимости от показаний профессора члены суда убеждены, что бывших Пожирателей не бывает и Вы все ещё представляете потенциальную угрозу. В ушах юноши зазвенело от напряжения, а губы исказились от презрения. Приют для магглорождённых. Для грязнокровок, черт возьми. Самое настоящее публичное унижение, прикрытое риторикой о втором шансе, наверняка придуманное каким-то слащавым моралистом. — Приговор обжалованию не подлежит. Удар молотка прозвучал для Драко как щелчок затвора, запечатлевший его новую жалкую реальность. Погодите, что она сейчас сказала?.. «Запрещено возвращаться в магический мир… представляете угрозу…». И это после всех доказательств, заблаговременно подготовленных Снейпом? Наследника рода Малфоев под руки повели прочь из зала. Слизеринец шёл, невидящим взглядом глядя перед собой, однако с лица не спадала хорошо отрепетированная маска холодного безразличия. Но внутри него всё горело. Он был свободен. Свободен, чтобы стать слугой тех, кого с детства учился презирать. Свободен, чтобы навсегда начать свою жизнь среди магглов, и эта судьба для потомственного чистокровного аристократа была хуже тюрьмы. Заключение хотя бы не требовало от него ежедневного притворства и лицемерной благодарности за своё жалкое существование.***
Двадцать три года — возраст, когда человек подводит первые итоги взрослой жизни. Драко Люциус Малфой подводил итоги многолетних унижений, которые Министерство магии вежливо называло «искуплением». Его палочка, вернувшаяся к нему с позорными чарами надзора, лежала на полке и стала бесполезным кусоком дерева, ежедневным напоминанием о том, кем он был и кем стал. Большинство заклинаний, кроме самых примитивных бытовых чар, были для него теперь недоступны. Его превратили в жалкого маггловского фокусника, вышвырнув в чужую реальность без образования и средств к существованию. Первый визит в приют грязнокровок стал ударом по его и не без того повреждённому самолюбию. Воздух спёрся от запахов дешёвой тушёнки и едкой хлорки. При его появлении в дверях дети замолчали, будто по команде. Десятки испуганных, удивленных и любопытных пар глаз разом уставились на него. — Смотрите, дети, — разнёсся по залу приторный голос смотрительницы миссис Гловер. — Наш новый... помощник. И он один из тех тварей, которые отправили на тот свет ваших родителей. Маленькая девочка с растрёпанными косичками плюнула в его сторону. Кто-то из старших мальчишек прошипел: «Убийца!». Драко стоял, ощущая, как по спине ползут мурашки, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. — Малфой, — миссис Гловер приблизилась к нему, брезгливо оглядывая его одежду. — Вам на чердак. И запомните — одно неверное движение, и окажетесь прямиком в Азкабане. Здесь вы не господин, а слуга. Условия содержания были отвратительными для всех обитателей приюта. Детям доставались жидкая овсянка на завтрак, тонкие прохудившиеся одеяла и сломанные игрушки. Ему же, в качестве особого унижения, выделили место на чердаке. Чердак оказался прокуренным помещением с протекающей и продуваемой крышей, где пахло плесенью и старыми газетами. Единственное окно покрылось пылью, сквозь которую едва пробивался солнечный свет. Смотрительницы воровали пособия, попивали чай в своей комнатке, пока сироты были предоставлены сами себе. Драко, к собственному удивлению, постепенно начал испытывать к этим детям нечто похожее на жалкое подобие сочувствия, ведь они были здесь такими же заложниками, как и он сам. В один особенно тоскливый день на чердаке после смены его нашёл улыбчивый белокурый мальчуган. Совсем крошка, с виду ему было не больше трех лет, но он уже смотрел на мир с не по-детски серьёзным взглядом серых глаз. В отличие от других детей, казалось, что он совершенно не боялся мерзкого Пожирателя, а внимательно его изучал. Драко закатил глаза и отвернулся к ведру с грязной тряпкой в надежде, что мальчик отстанет, но тот не спешил уходить. Он присел на корточки и продолжил наблюдать. — Убирайся, — презрительно скривившись прохрипел Драко и подошел к своему тощему матрасу. Малыш не двинулся с места. Он недоуменно наклонил голову, уставившись на юношу с неподдельным интересом. — Как тебя зовут? — наконец сдался и выдохнул Драко, с раздражением ощущая на себе этот взгляд. — Скорпиус, — тихо отозвался мальчик. Имя прозвучало неожиданно благородно, и оно совершенно не сочеталось с убогой обстановкой это мерзкого приюта. Ребёнок со стороны выглядел настолько похожим на самого Драко, словно Малфою и впрямь его родила некая гипотетическая жена — будь у самого юноши хоть малейший интерес к женщинам и семейной жизни в её пошлом обывательском понимании. Сходство было одновременно пугающим и завораживающим. В чертах маленького лица, в изысканном контуре губ и светлых прядях волос было нечто, что задело Драко за живое. Малфой отталкивал мальчика неделями, реагируя его попытки сблизиться ледяным молчанием и презрительным взглядом. Игнорировал дрожащую ручонку, протягивавшую поломанную деревянную сову, делал вид, что не слышит его робких вопросов. Но Скорпиус оказался на редкость упорным, его тихая настойчивость напоминала каплю, точащую камень. Он был одним из немногих, кто видел в Драко не монстра, а просто человека. Его наивная упрямая привязанность медленно разбивала стену отчуждения между ними. — Почему ты всегда такой сердитый? — как-то раз осмелился спросить мальчик, неотступно следуя за Драко по пятам по пыльному коридору. — Потому что у меня для этого имеются все основания, — сквозь стиснутые зубы ответил Малфой, чувствуя, как знакомое раздражение подступает к горлу. — А я иногда улыбаюсь, — серьёзно заметил мальчик, глядя на него снизу вверх. — Даже когда мне очень грустно. Прошли месяцы. Драко, стиснув зубы, день за днём все сильнее превращался в домового эльфа. Он мыл полы и окна, чистил душевые и туалеты, иногда тайком чинил сломанные детские игрушки простейшим Репаро. Видя, как миссис Гловер пренебрегает детьми, Драко ощущал, как в нем закипает холодная ярость. Он мог презирать их происхождение, но не терпел непрофессионализма и халатности. Последний день отработки настал настолько внезапно, что Драко почувствовал, словно его резко вырвали из потока однообразных мучительных дней. Юноша собрал свои жалкие пожитки, через поверенного забрал из Гринготтса остатки когда-то неисчерпаемого состояния и снял крохотную однушку в отвратительном маггловском районе. Устроившись официантом в душный ресторанчик, он каждый день терпел унизительные взгляды магглов и ненавидел получать чаевые, которые те бросали с видом подаяния. В этом новом чужом мире его единственным якорем оставался тот самый белокурый мальчик. Уже в первую свободную субботу он, к собственному изумлению, обнаружил себя на знакомой дороге к приюту. Скорпиус сидел на своём привычном месте у подоконника, рисуя что-то пальцем на запотевшем стекле. Увидев Драко, его лицо тут же озарилось улыбкой. — Я знал, что ты вернёшься, — радостно сказал мальчик, и в его голосе не было и тени сомнения. — И с чего же ты это взял? — Драко непроизвольно опустился на одно колено, чтобы сравняться с ним ростом, и почувствовал, как что-то давно забытое и тёплое шевельнулось в его очерствевшей душе. — Ты сказал «до свидания», в самый последний день, — пояснил Скорпиус, глядя на него своими пронзительно-серыми глазами. — А это значит, что люди увидятся снова. Впервые за долгие годы тягостного одиночества Драко почувствовал нечто, отдалённо напоминающее покой. Кажется, он наконец-то перестал быть изгоем в этом безумном мире. В ясных глазах мальчика он увидел вовсе не его грязную магглорождённую кровь, а родственную душу — такую же одинокую и выброшенную на обочину жизни, как и он сам.***
Двадцать пять лет — возраст, когда жизнь начинает обретать очертания, выбранные самим человеком, а не навязанные ему кем-то другим. Для Драко Малфоя эти очертания вырисовывались контурами кофе-машины и силуэтом маленького мальчика, спящего в соседней комнате. Три года упорного труда в маггловском мире не прошли даром. Драко, с его болезненной аристократической гордостью, оказался невероятно способным учеником. Он закончил заочные курсы управления и менеджмента, изучал учебники по экономике с тем же рвением, с каким когда-то штудировал «Тёмные силы: руководство по самозащите». Подъем по карьерной лестнице от официанта до управляющего рестораном напоминал ему стратегические манёвры его отца, только вместо интриг в Министерстве магии здесь были маркетинговые планы и графики поставок. Но его личной отдушиной в мире, лишённом магии, для Драко стал кофе. Юноша подходил к процессу варки и приготовления напитков с научной тщательностью, которая порой граничила с одержимостью. Температура воды, размер помола, давление пара — все должно было быть безупречно. Посетители возвращались в их ресторан снова и снова, утверждая, что кофе из его рук обладает особым неуловимым вкусом. Драко слышал их разговоры и мысленно усмехался. Если бы они только знали, что их бариста на самом деле волшебник, то непременно бы ещё больше потеряли от него голову. Вновь обретенная какая-никакая финансовая стабильность позволила ему сделать следующий осознанный шаг. В двадцать три года, когда его сверстники из мира волшебников только начинали свою карьеру в министерстве, Драко Малфой подал документы на усыновление шестилетнего Скорпиуса. Путь этот был вымощен бюрократическими шипами. Социальные работники с подозрением разглядывали молодого мужчину без супруги, с тёмным пятном в биографии и странной, по их мнению, сферой деятельности. Они сидели в его крохотной безупречно чистой квартире и часами задавали бесконечные вопросы. «Что побудило вас, такого молодого, взять на себя ответственность за жизнь ребёнка?» «Как вы представляете своё будущее с мальчиком?» «Нет ли у вас каких-либо... нетрадиционных склонностей?» На все вопросы Драко, даже самые бестактные и откровенно грубые, он отвечал с ледяным спокойствием, хотя его пальцы сжимали ручку кресла до побеления костяшек. Он научился говорить на их языке, притворяться тем, кем они хотели его видеть — раскаявшимся грешником, искавшим искупления в добром деле. Тем временем Скорпиус, чья привязанность к Драко за годы стала лишь непоколебимее, вёл свою собственную войну. Позже директор приюта, миссис Хопкинс, с неохотным уважением расскажет Драко, как мальчик саботировал все другие попытки усыновления. Он замыкался в себе, притворялся больным, а однажды даже разыграл спектакль с истерикой, когда одна милая пара попыталась взять его на выходные. На вопрос, почему он так поступает, Скорпиус неизменно отвечал: «Я жду своего папу. Он скоро придёт». И он дождался. Тот день, когда документы были наконец подписаны, не был отмечен ни фейерверками, ни криками радости. Скорпиус, получив свою скромную сумку с пожитками, просто вышел за ворота приюта, взял Драко за руку и больше не оглядывался. Они молча доехали на автобусе до дома, и только когда дверь закрылась, мальчик обнял Драко так крепко, как будто боялся, что тот может его снова бросить. Их переезд в новую квартиру в двухэтажном доме, где над ними проживала милая бабушка-соседка миссис Фостер, стал началом новой жизни и новой легенды. Скорпиус, к изумлению Драко, с поразительной лёгкостью вжился в роль сына, чья мать якобы трагически погибла при его рождении. «Наша мама стала ангелом, — с подкупающей искренностью говорил он соседским детям, — поэтому папа постоянно грустит, когда пьёт кофе по утрам». Миссис Фостер тут же воспылала к «молодому вдовцу» и его сыну материнской любовью. Она заваливала их пирогами, советами по воспитанию и тёплыми носками, которые вязала долгими вечерами. Драко, воспитанный в холодной строгости Малфой-мэнора, сначала терялся перед лицом этой бесхитростной заботы. Но вскоре он понял, что это ещё один вид магии, которая потихоньку залечивала его собственные раны. По вечерам, когда Скорпиус засыпал, укрытый одним из тех уродливых, но невероятно тёплых одеял от миссис Фостер, Драко стоял у окна, глядя на огни ночного Лондона. В двадцать пять лет он стал отцом. Теперь он жил в мире без волшебства, остался без многовекового состояния и поддержки рода. Но он все еще не был один: Драко породнился с мальчиком, который видел в нём не наследника, не Пожирателя Смерти, не изгоя, а просто папу. И в этой тихой непритязательной реальности он находил странный и бесконечно ценный покой. Драко больше не искуплял вину. Он просто жил.
