Дверь в темноту

Моей сестре девять, а мне пятнадцать. Я должна думать о парнях, свиданках, то-се, и я хочу об этом думать, но не получается. В последнее время все мои мысли крутятся вокруг нее. Даже в школе не могу отвлечься. Мама сказала следить за Златой, цитирую «на всякий случай». Она сама начинает ее побаиваться, я-то вижу по глазам. Кажется, самая любимая доченька быстро теряет свой статус. Ну, не быстро. Мама все еще ходит перед ней на задних лапках, как собачка. «Златик, хочешь конфетку? А пирожное? Давай в кафе зайдем? Хочешь, я тебе свой планшет дам поиграть?» Аж тошнит от этого. Златка, кстати, от этого отказывается — просто мотает головой. Она у нас неразговорчивая с некоторых пор. Ах да, школа. Здание у нас старое, вроде даже в аварийном состоянии, но никто ничего не делает, только с год назад стены покрасили. Стены теперь тошнотворно-желтые. Такого вот цвета желчи, которую ты откашливаешь, когда тебя тошнит. Кто подумал, что эта палитра будет хорошим решением? Так, вот, здание старое, и в некоторых классах двери закрываются неплотно, так, что остается небольшая щель. Так и в классе Златы, так что каждый урок я отпрашиваюсь в туалет (учителя, наверное, думают, что у меня цистит или типа того) и минуту-две слежу за сестрой. Хорошо, что она в началке: все уроки в одном классе, а то было бы весело по всей школе бегать. Еще хорошо (или не очень?), что Злата сидит в среднем ряду на третьей парте, так что из щели ее отлично видно. Сидит тихо, голову склонила над тетрадкой, волосы цвета прелой соломы (маме они показались золотыми, оттуда и имя, ну что за тупость) падают на глаза. Английский, читают историю про Мэри Поппинс по цепочке. Злата что-то бубнит себе под нос. Марь Васильна переспрашивает. Злата поднимает глаза и произносит фразу громко и четко. Все еле заметно вздрагивают. Парень у окна роняет из пальцев ручку, которой до этого ковырялся в носу. Даже я чувствую, как волоски на шее поднимаются дыбом. Тут надо пояснить, что в случае Златы означает «громко». У нее в целом-то был неплохой голос, ее даже хотели в хор записать, но не успели. Сейчас «Hello, my dear!» прозвучало отовсюду. Будто в углах класса установили супермощные громкоговорители, которые начали вещать на очень низких тонах. Или высоких? Без понятия, честно, я на физике сплю или думаю. В общем, это такой звук, который пробирается тебе под кожу, заставляет твои ребра вибрировать, а желудок сжиматься. От него мозг бьется о череп и требует выпустить его, чтобы больше никогда не слышать этого. Леденящий душу звук, если говорить красиво. А если говорить по-простому — заткните мне уши, оторвите их, но я не хочу этого слышать. Мне легче, я уже готова к чему-то подобному, но даже для меня это перебор. Марь Васильна, она реально классная, быстро берет себя в руки и кивает девчонке, которая сидит за Златой. Кажется, у сестры раньше была соседка тире подруга, но, видимо, она отсела. Я бы так же сделала. Чтение продолжается, а Злата пялится на меня. Я уверена, что она меня не видит, что она не может меня видеть сквозь дверь, но в то же время я знаю, что она знает — я здесь, я присматриваю за ней. Пару секунд мы сверлим друг друга взглядами через дверь, и я сдаюсь первой, отворачиваюсь и топаю обратно на матешу. — Все в порядке? — спрашивает мама дома. Разумеется, это относится не ко мне. — Как обычно, — я едва сдерживаю нервный смешок: «Hello, my dear!» отзывается легкой пульсацией в висках. Мама кивает и берет с тумбочки в прихожей ключи. Сегодня среда, восемь вечера, все правильно. На ней длинная черная юбка, которая ее старит, вырвиглазно-красная рубашка с кучей пуговиц и тяжелые бусы из черного жемчуга. Я краем глаза заглядываю в ее сумку: складной перочинный ножик на месте. На нем выцарапаны какие-то слова или символы — не могу разобрать, то ли слишком далеко, то ли они и правда немного двигаются, мешая рассмотреть себя. Бред какой-то. Щелкает замок двери, мама уходит. Какие-то «духовные практики» или «курсы повышения мотивации»… Такой вот соус, а внутри… Не знаю, если честно, но сомневаюсь, что они там просто сидят в позе лотоса и читают по цепочке книгу «Как заработать миллион». Явно не этим они занимаются. У меня есть тому подтверждение, только что я сделаю? Натравлю на них полицию? Ага, и в детдом вместе со Златкой. Хотя нет, к детям ее лишний раз лучше не подпускать. Звонят в дверь. Два звонка, как обычно — тетя Люда с четвертого этажа (а мы на третьем). Она заходит как раз по средам или пятницам: взять мясные обрезки для своей кошки Каськи. С того случая она еще не заходила, и это немного нервирует. Хорошо хоть Златка в своей комнате, не придется краснеть за нее. — Здрасьте, теть Люд. — Вечер добрый! Обрезочков у вас будет сегодня? — не понимаю, почему она не звонит по телефону. Кажется, считает, что от него идут какие-то волны в мозг, и люди потом становятся зомби… Очередной бред с РЕН-ТВ, короче. Тут есть кое-что похуже киношных зомби. — Извините, теть Люд, мама ничего не говорила. Соседка не сильно расстраивается. — А я вот вам Каську принесла показать. Смотри, нагуляла живот какой. Вам котенок не нужен? Женщина опускает на наш паркет заметно округлившуюся кошку. Каська прикольная, ласковая, гладить ее приятно. Я бы хотела нам котенка, но кто меня будет слушать. К тому же, сейчас не лучшее время. Не знаю, когда это время будет «лучшим» и что для этого нужно сделать. Каська довольно мурчит под моей ладонью, но вдруг ощетинивается. Шерсть встает дыбом, кошка изгибается дугой, открывает пасть и яростно шипит на что-то позади меня. Хотя нет, не яростно: так животные стараются показаться больше, когда им страшно. Я уже знаю, на что такими круглыми глазами смотрит Каська. — Киса-киса, кис-кис-кис, — говорит Злата, и я оборачиваюсь. Ее голос изменился: теперь он глухой, чуть хриплый, как будто старая запись с помехами. Лицо — бесстрастная маска. Что-то новенькое, а перемены в данном случае не к добру. — Киса-киса, кис-кис-кис, — с той же интонацией повторяет сестра. Ну точно: пятьдесят лет назад записали на сломанный диктофон одну фразу и прокручивают теперь. Высота голоса не меняется, паузы между словами те же. Сломанная, покрытая пылью кукла, в которой еще жив голосовой модуль. Злата протягивает руку, Каська коротко взвизгивает и одним прыжком взлетает на хозяйку. Теть Люда отступает назад, на лестничную клетку, скомканно прощается и поспешно уходит. — Довольна? — я закрываю дверь и сверлю взглядом Златку. Мне не по себе, но я не собираюсь показывать ей этого. Она молчит, смотрит на меня своими бледно-голубыми, рыбьими («у тебя глазки, как васильки, Златик!») глазами. Так же молча протягивает мне свою расческу — розовую с надписью «Winx». Раньше она фанатела по феям, а сейчас перестала. — Сама не можешь? — ее рука неподвижна, пальцы все так же сжимают расческу. — Черт с тобой, пошли. Да, именно он с ней. В ее комнате идеальный порядок. Такое ощущение, что здесь никто не живет (забавный каламбур, хах). На полках ровным слоем пыль, застеленная постель тоже посерела под мягким покровом. Странно, мама еще вчера тут убирала. Кровать не примята. Как Златка спит — стоя, что ли? Я стараюсь об этом не думать. Она садится прямо на пол, я беру в руки расческу. Волосы у Златы жирные, неприятные (сегодня утром мама мыла ей голову, почему так быстро?). Я стараюсь не касаться их, дотрагиваться до головы только зубчиками щетки. После пары движений на расческе остается порядочный клок волос. Я, с трудом поборов брезгливость, ухватываю один волос с головы и резко выдергиваю его. Она выходит без малейшего сопротивления, будто был просто воткнут в кожу. Златка даже не дергается. Я расчесываю дальше, и постепенно на макушке начинает оголяться кожа: выпадающих волос становится все больше. Кожа у сестры с какими-то зеленоватыми размытыми пятнами, будто застарелые синяки. Острым концом расчески я надавливаю на пятно. Деревянная ручка спокойно проходит внутрь. Когда вынимаю — на ней мутная болотного цвета слизь. Злата шевелится, начинает разворачиваться, и я тут же отпрыгиваю. Теперь мы сидим так: на пыльном ковре лицом к лицу, сестра на коленях, я в какой-то неловкой позе. Между нами метра три, но я хотела бы быть еще подальше. Я хочу выбежать из квартиры с истошным воплем, заорать о помощи — хотя кто здесь мне поможет? — прыгнуть в первый попавшийся автобус и свалить куда угодно. Но я боюсь, что если пошевелюсь, Златка сделает то же. — И как ты собираешься в таком виде в школу идти? Лысая пойдешь? — с вызовом спрашиваю я, а внутри кишки — я точно чувствую — скручиваются от страха, от этого равнодушного пустого взгляда. — Але, я к тебе обращаюсь! Злата сидит, колупает пальцем бледную до синевы коленку. Кожа проминается, расходится, и из ранки показывается все та же зеленоватая гниль. Мутная капля стекает по коже на ковер. — Ты меня вообще слышишь?! — я, как завороженная, смотрю на набухающую слизью царапину, и мой голос поднимается почти до визга. Злата не реагирует, тянется (я еле сдерживаюсь, чтобы не отпрыгнуть) и начинает возюкать по полу облупленный кабриолетик. За рулем сидит человечек из давно потерянного набора Лего. Злата аккуратно кладет его на ковер, поправляет, примеривается и проводит по нему машинкой. Переезжает его. Будь он живым, орал бы от боли или уже отключился бы от шока, я не знаю, я не могу думать. Мне страшно. Она повторяет это раз за разом: вперед-назад, вперед-назад. Задний ход, передний ход, задний ход, передний ход. Что это — мышечная память? Она все помнит? Человечек не выдерживает и разваливается. Тело отдельно, голова отдельно. С коленки сестры на место расчленения падает слизь. Как лужа крови, только еще тошнотворнее, еще омерзительнее и неправильнее. — Короче я пойду, — хриплю я и порываюсь встать. Я могу сколько угодно язвить, но я похожа на Каську: я тоже хочу казаться сильнее, когда мне страшно. Сестра моментально встает. Нет, не встает: она просто меняет положение тела. Секунда — она уже вертикально. Маленьким шажком она преодолевает разделяющие нас метры (как то, чем она является, может быть таким быстрым?!), и теперь наши лица на одном уровне. Она чуть улыбается, и я вижу черный провал вместо рта. Зубы — почерневшие пеньки. Я понимаю, почему она такая молчаливая: меня чуть не вырывает от запаха из ее рта. Это какая-то отвратительная смесь болотной гнили и разлагающегося мяса. Я хочу отвернуться, но продолжаю смотреть в ее пустые рыбьи глаза. Ее губы — бледные ниточки — изгибаются, и из горла вырывается еле слышный звук. Это не просто сломанный механизм, это шестеренки шарманки, увязшей в трясине. Бульканье и хрипение — словно связки тонут в густой жиже, которая сочится и из коленки. — Hello, my dear. Do you want to die? Моя мать — сектантка. А моя сестра уже неделю как мертва.