ПЕРУАНКА

морозный воздух сеула обжигает щеки, но инхо абсолютно игнорирует это. он, словно острый клинок, рассекает ледяную гладь катка, оставляя за собой лишь тонкий шлейф снежной пыли. вокруг него царит рождественское волшебство: гирлянды оплетают перила, отражаясь в зеркальной поверхности льда, а в центре катка возвышается пушистая елка, украшенная сверкающими шарами. толпы людей, словно разноцветные огоньки, скользят под звуки рождественских мелодий, смех детей смешивается со звуками центра. инхо — одинокая фигура в этой праздничной суете. выпускной класс на носу кажется ближе, чем само рождество уже завтрашним утром, мысли о будущем давят на плечи, а простудившийся брат, по этой причине оставшийся дома, добавляет грусти в и без того дурацкую ситуацию. но сегодня он здесь, на катке, один, и это не тяготит его. хван привык к одиночеству, научился находить красоту в простых вещах и никогда не боялся быть одним. глаза инхо с удовольствием скользят по лицам людей. вот маленькая девочка, заливаясь смехом, крепко вцепилась в руку отца, неуверенно скользя по льду. пара влюбленных, держась за руки, кружится возле ели, позируя для фотоаппарата. компания друзей, шумно переговариваясь, перегоняют друг друга и собирают снежки из ледяных «искр», рассыпающихся от лезвия коньков. в каждом движении, в каждой улыбке инхо видит частичку тепла, которым пропитан этот зимний вечер. фонари, словно россыпь звезд, освещают лед, создавая узоры света и тени. юноша закрывает глаза на мгновение, вдыхая морозный воздух, наполненный ароматом хвои и сладкой ваты. он думает. о будущем, о брате — ему он обязательно притащит что-нибудь сладкое сегодня, о городе, который он так любит. закончив очередной круг, инхо притормаживает, смотря на мерцающую елку. одинокий, но умиротворенный, он просто наслаждается моментом, рождественской атмосферой, которая, словно сказка, окружает его здесь, в самом сердце сеула. в этот момент он – часть чего-то большего, часть праздника, часть этой сверкающей, живой картины, и этого ему достаточно. инхо замедляет ход, завороженный редким зрелищем — медленными, ленивыми снежинками. в сеуле снег на рождество — редкое волшебство, подарок небес. каждая снежинка, словно крошечная звёздочка, кружится в свете фонарей, прежде чем коснуться льда. инхо замирает, пытаясь уловить неповторимый момент. и вдруг — рывок, потеря равновесия, и он летит на спину. не успев сгруппироваться, чувствует только тяжесть сверху и холод под задницей. но мгновением позже — уверенную ладонь под своим затылком, смягчающую ему удар об лёд. открыв глаза, инхо теряется. над ним нависает лицо, такое знакомое и в то же время неожиданное. ки хун. тот самый, которого он не видел со дня дисквалификации. тот, к которому инхо до сих пор испытывает сильные, невысказанные чувства, нахлынувших сейчас и прилипшие к лицу красными пятнами, стоило только этому чуду появиться так неожиданно. время словно замирает. ки хун смотрит на него сверху вниз, в его глазах читается смесь вины, беспокойства и, не без этого, — удивления. — снова чуть нос тебе не разбил, хванчик, — для начала он и сам удивлённо хохочет, но затем всё-таки обеспокоенно приподнимается над ним, — ты в порядке? — его голос звучит немного хрипло от мороза. забавно было видеть эти щенячьи глазки под собой. снова, как тогда. инхо не может вымолвить ни слова. все его мысли спутались в один неразборчивый клубок. ки хун здесь. на катке. смотрит на него. после стольких месяцев тишины и забвения, в которые они так и не пересеклись более. кстати, тогда хван именно из-за этой ситуации получил золото, потому что вышел на татами снова, даже получив травму. и, к своему удивлению, он все-равно думает, что получил медаль незаслуженно. он чувствует, как кровь приливает к лицу, сердце начинает бешено колотиться в груди. ки хун дурацки улыбается. инхо молча кивает, не в силах отвести взгляд. озорство плескалось в глазах сона, подбородок скрывал шарф, съехавший с лица при падении. наверняка, инхо бы не узнал его на катке, если бы не столкновение. ки хун же заулыбался так, словно загорелся нескончаемо гениальной идеей. он торопливо поднимается, подавая руку инхо. — давай, помогу встать, — хван, словно зачарованный, принимает его помощь. пальцы ки хуна теплые даже без перчаток, и это прикосновение обжигает его запястье там, где собственные рукавицы заканчиваются. с трудом поднявшись на ноги, инхо все еще чувствует головокружение. но причина уже далеко не во встрече с ледяной гладью. в растерянности он не может придумать, что сказать, как себя вести. стоит, как вкопанный, под мерцающим светом фонарей, окруженный рождественской суетой, и просто смотрит на ки хуна, не веря своим глазам. все еще. снежинки продолжают медленно кружиться вокруг них, словно подчеркивая нереальность происходящего. как будто какое-то волшебство свершилось. он ведь всё-таки не ударился головой? — как ты умудрился ехать против часовой стрелки? — возмущенно вылетает у него прежде, чем он успевает себя остановить. ки хун, похоже, немного смущен его вопросом, но тут же легко улыбается. — прости, — говорит он, — вообще не смотрел, куда еду. бормоча невпопад свои нелепые оправдания, сон довольно внезапно хватает инхо за руку, дергая его настоятельно за собой. — слушай, мне тут помощь нужна. просто сделай вид, что ты со мной, хорошо? инхо в замешательстве смотрит на ки хуна, но противостоять не успевает. нет, не хочет противостоять. плетется следом. — что? что стряслось? — мне нужно срочно смешаться с толпой, и ты как раз вовремя, — бормочет ки хун, продолжая тащить его за собой в направлении выхода через толпы людей. инхо, хоть и не понимает, что происходит, чувствует внезапный прилив адреналина. сон держит его за руку, его глаза смотрят на него с мольбой — как он может отказать? он позволяет ки хуну вести его, скользя бок о бок среди катающихся. — я сбегаю со свидания, — выпаливает ки хун, как будто это объясняет все на свете. инхо ошеломленно смотрит на него и даже нарочно тормозит, вынуждая сона жалобно тянуть его за рукава куртки снова. — со свидания? и я.. я тут при чем? хван упертый, ки хун прекрасно это знает. он смиренно подталкивает инхо теперь в спину, суетится вокруг него, лишь бы они двигались к выходу со льда и не привлекали внимания. — свидание оказалось полным провалом. она помешана на гороскопах и верит, что я — причина ее душевных страданий, потому что мой лунный знак не совместим с ее восходящим юпитером. а тут ты! мне нужно было хоть как-то избежать продолжения. просто сделай вид, что мы знакомы, как будто я не один, — говорит ки хун, его голос полон отчаяния, что заставляет инхо невольно улыбнуться. может в этом гороскопе что-то есть, ведь инхо тоже ночами не мог себе места найти, впервые поцеловались с ки хуном накануне. его восходящий юпитер точно сходит с ума. он видит краем глаза, что какая-то девушка, возмущенно что-то выкрикивая, смотрит в их сторону и пытается пересечь толпу, не шибко умело справляясь с коньками. ки хун ускоряется, вдруг переплетая их пальцы крепко. инхо чувствует тепло его руки через перчатку и он готов подыграть этой безумной авантюре, лишь бы на мгновение остаться рядом с ки хуном, чувствовать его присутствие. — она нас даже не в состоянии догнать, — вздыхает сочувствующе, позволяя ки хуну вести его отсюда, словно они — давние друзья, случайно встретившиеся в центре. в этот момент его одиночество отступает на задний план, растворяясь в безумном ритме чужого побега от скучного свидания. что ж, легенда с «о боги, это же мой лучший друг, я не видел его со средней школы, мне нужно идти!!» действительно убедительно срабатывает, но сматываться прочь все ещё надо быстрее. — поверь, она чокнутая. нужно уйти отсюда, я почти уверен, что ей плевать и она вынесет мозг ещё и тебе, — торопит ки хун, ловко распутывая шнурки на ботинках инхо, как только они прячутся, усаживаясь в зоне для переобувания. его пальцы быстро справляются со своими, а затем и с чужими шнурками, в то время как хван тормозит от волнения и путается в этой проклятой шнуровке. инхо чувствует, как тепло поднимается к щекам. в этот миг его окутывает волна воспоминаний. после тех соревнований, ки хун сидит перед ним именно так, на корточках, спиной к свету, и курит. горький запах табака смешивается с запахом адреналина и первой влюбленности. перуанка, похожая на поцелуй, такой короткий, но такой обжигающий. что бы это ни было, инхо не может забыть жар губ ки хуна и запах его сигарет по сей день. а видя именной его напротив снова — вспоминает все в деталях. и это, черт возьми, невыносимо. невыносимо иметь такую хорошую память. тогда они так и не поговорили об этом, словно ничего и не было. дисквалификация ки хуна, смена окружения, подготовка к экзаменам, жизнь развела их в разные стороны. пальцы ки хуна задевают его щиколотку, когда он снимает коньки. он умиленно сводит брови домиком и хохочет. инхо вздрагивает, будто от удара током. он отводит взгляд, пытаясь скрыть смущение. у него носки с медвежатами, которые он спешит скрыть, натягивая свои ботинки как можно скорее. кажется, что все вокруг плывет, теряя очертания. воспоминания, смешанные с реальностью, создают причудливую мозаику чувств. и щеки предательски горят. но лучше пусть ки хун гадко хихикает из-за мишек, а не от красноты этих щек. инхо только недовольно шмыгает носом. сон поднимает на него весёлый до одури взгляд, и инхо тонет в глубине его глаз, пытаясь прочитать в них хоть что-то, что могло бы объяснить этот внезапный вихрь эмоций. — бежим отсюда, пока нас не поймали, — выпаливает ки хун, сбивая инхо с толку. он хватает хвана за руку, поднимая с места, и тянет за собой к выходу с катка, в рождественскую ночь сеула. сердце хвана бешено колотится в груди, в голове — лишь эхо его глупого хохота и надежда на то, что это — не последнее их приключение. вырвавшись с катка, на свежий морозный воздух, ки хун облегченно выдыхает. он ведет инхо по сверкающим улицам сеула, близ центра слишком многолюдным в сочельник, залитым светом рождественских прилавков и витрин. а инхо только смотрит на их руки, и не понимает искренне, почему сон все ещё не отпускает его. сон не отпускает щенка, потому что он может потеряться. — прости за этот цирк, — смеется ки хун, почесывая затылок свободной рукой и натягивая капюшон куртки для пущей конспирации, — я решил, что не хорошо сливаться в последний момент, тем более, что девчонка храбро позвала меня сама.. ну и это просто некрасиво было бы — отказать, но она, о боги, хванчик, она дьявол- инхо тихо улыбается, наблюдая за тем, как ки хун нервно жестикулирует руками, наконец (к сожалению, если быть точнее), расцепляя их пальцы в таком многолюдном месте — инхо бы не осмелился сделать это сам. — а потом, как ангел-хранитель, появился ты! спасибо, что выручил, — сон лукаво улыбается, толкая инхо плечом к прилавкам с гирляндами, стритфудом, выпечкой и прочими яркими заглядениями. — ты голодный? — заботливо с его стороны, но хван сперва округляет глаза от неожиданности, а затем отрицательно мотает головой. по какой причине — тоже не прояснилось, всё-таки инхо хотел бы перекусить с ним. все, теряется. а теперь глупо соглашаться или покупать что-то себе вместе с ним.. и пока инхо выясняет это в своей голове — ангел «ин» и дьяволёнок «хо» отчаянно дерутся за дешевое яблоко в карамели, сон разворачивается к нему с двумя корндогами, окруженными вкусным паром. — я голодный как волк, — бормочет он и тянет одно из угощений хвану, а сам отказа не ждёт, уже впивается в свою закуску зубами и предовольно мычит. неспешная прогулка по улицам становится занятием на ближайшую бесконечность, по крайней мере пока не замёрзнет что-нибудь очень необходимое. инхо вдыхает холодеющий воздух, поглощая атмосферу рождественского сеула. разговор завязывается сам собой. они говорят об экзаменах, о приближающемся выпускном, о планах на будущее. ки хун сам начинает издалека, будто действительно стремится говорить, начинает именно с соревнований, поздравляет инхо с медалью, вынуждая его в очередной раз робеть. — твой нос того стоил, — только он все ещё гадко хехечет, но звучит это абсолютно беззлобно. даже вызывает улыбку на лице инхо в ответ. — ты бы тоже получил место, я уверен, у тебя необычайная реакция, — инхо тянет стремительно застывающий на холоде сыр и выдыхает горячий пар довольно. ки хун взмывает взглядом к фонарям и вдумчиво тянет сыр своего корндога следом. — куда планируешь поступать? — он спрашивает это у хвана, хотя знает ответ. — в полицейскую академию, — честно отвечает инхо, его голос звучит уверенно, — хочу помогать людям. наказывать тех, кто ломает им носы, — юноша угрожает половиной сосиски, он очень смешит ки хуна, на мгновение тот едва ли не сгибается пополам. — хванчик, ты меня не догонишь, плюсом я переломаю ещё больше носов, прячась от твоего правосудия. — догоню. — инхо замедляется в ходьбе. ки хун клянётся — у него волосы на загривке встали от его взгляда. он тут же ринулся бежать, громко хохоча и захватывая зубами остаток закуски. инхо, не упуская ни секунды, ринулся за ним как проклятый. парк «сондон гу» переполняют огоньки. если центр пестрил уличными фонарями, яркими красками, шумом и блеском витрин, здесь вдруг стало темнее, тише, огоньки гирлянд вели за собой вглубь. это таинство лесной ухоженной территории разрушает вопль. — стоять, хванчик, я сдаюсь!! все! все! — ки хун хохочет с отдышкой, сгибается пополам, хватает ртом воздух и жмурится до слезинок у глаз. в пользу сона говоря, инхо согнулся тоже, тихо посмеиваясь и вскидывая голову вверх, к россыпи искусственных звёзд из гирлянд. — курить бросай, — инхо глубоко воздыхает, затем подставляет к своему рту рукавицу, пытаясь согреть нос. — не брошу. в него летит чужой шарф, большой, шерстяной, мягко падает на голову. — ты че налегке на каток поперся? — ки хун пусть и фыркает, но скрывает тем самым довольно смущающий поступок, сам застегивает свою куртку до подбородка и кивает в сторону озера, — пошли. там россыпи искусственных звёзд отражаются пятикратно. — а я вот думаю поступать, не поступать, — ки хун отвлекает инхо от вороха мыслей, которые путаются в его голове одна за другой, как и он сам всё-таки решает укутаться в шарф. в его, ки хуна, шарф. он пахнет сладковатым парфюмом. мужским, взрослым. и немного табаком. если бы сон не был так опасно рядом, инхо бы втянул этот запах в лёгкие как следует. задержал бы дыхание, прижался бы к ткани губами. ки хун оборачивается на плетущегося чуть позади инхо и тот чуть не захлёбывается стыдом. очень и очень опасно его нос уткнулся в край этого шарфа. — возможно, сразу после выпускного устроюсь на работу, знаешь. или вернусь в спорт, — сон же продолжает делиться своими неопределенностями. тон его не пестрит задором прямо сейчас. он искренне делится чем-то, что его гложет. инхо не глуп, чтобы это не осознавать. — почему не хочешь поступать? — я не пройду на бюджет, — центр моста, пересекающего пруд, вынуждает ки хуна задержаться, в этой части парка было тише всего. даже его голос потускнел, — и я бы хотел помочь матери. огонёк его зажигалки освещает лицо, ки хун закуривает, тянет в лёгкие никотин, инхо растерянно осматривает его профиль, подбирает слова. — наверное твой выбор сильнее моего, ки хун, — под вопросительный взгляд сона, юноша подпирает руками перила моста, смотрит на подмерзающую воду, — моя мама совершенно одна тянет меня и брата- под маской беззаботного хулигана скрывается заботливый сын, готовый пожертвовать своими мечтами ради семьи. а под маской зубрилки — сильный духом мальчик, который делает все, чтобы не разочаровать маму и брата. эта внезапная открытость трогает их обоих еще больше. но они не говорят это друг другу. они говорят друг другу сокровенные вещи из семьи и границы каких-то ярлыков, навешенных обществом стираются. есть только инхо и ки хун — двое в чем-то очень одинаковых юношей. они неторопясь покидают мост, ставший мостом каких-то откровений между ними, бредут дальше, их разговор течет непринужденно, сигарета меж пальцев сона торопливо тлеет, не пользуясь спросом. ему кажется, будто они знакомы всю жизнь, и это удивительное открытие оба ощущают впервые на своей шкуре: ки хун в силу того, что его приятели — оказывается, потребители не тех разговоров, от которых болит сердце, а инхо — вовсе редко встречал кого-то, кто хотел с ним дружить. говорить. обо всем. инхо физически чувствует, как его сердце наполняется теплом и надеждой. возможно, эта случайная встреча на катке — начало чего-то важного. хотябы тихой дружбы с хулиганом. где-то в маленьком сквере ки хун останавливается. — мне кажется, быть полицейским куда круче, чем каким-нибудь простым рабочим, так что твоя мама будет гордиться тобой. он тянется за сигаретой снова, падает на припорошеную снегом скамейку, обтягивая под задницу свою куртку, чтобы точно не примерзнуть. инхо как рыбка размыкает губы, но не успевает ничего возразить, его перебивают: — весь ты такой хороший. курить хоть научился? ки хун чиркает зажигалкой, и в полумраке вспыхивает огонек, озаряя его лицо. хван зарывается носом в его шарфик, застенчиво приподнимая плечи, оставаясь так стоять напротив. хвана, как ни крути, снова захлестывает волна воспоминаний. все точь-в-точь повторяется, словно ки хун специально воссоздает ту самую атмосферу, когда смотрит прямо на инхо снизу вверх, и пытливо щурит глаза, затягиваясь порцией никотина. ки хун делает глубокую затяжку, выпуская дым в морозный воздух. он смотрит на инхо, и в его взгляде хван читает точно не укор за неопытность в курении. в его глазах бесспорно — вопрос, надежда, и искра воспоминаний. и инхо понимает. ки хун закурил сейчас нарочно. он помнит то, что прикрыл наивной «перуанкой». тот самый вкус сигарет на губах, то самое бешеное биение сердца, ту самую неловкую паузу, повисшую в воздухе. юноша молча смотрит в ответ, не в силах отвести взгляд. волнение нарастает, как слой снега, прямо сейчас опускающегося на сеул. инхо чувствует, как горят его щеки. он не знает, что сказать, что сделать. слова словно застряли в где-то в глотке. он просто стоит и смотрит на ки хуна, и в этом молчаливом взгляде — вся его невысказанная надежда на то, что этот вечер не закончится просто прогулкой и общими воспоминаниями. ки хун делает еще одну затяжку, и запах табака, смешанный с морозным воздухом, окутывает инхо, возвращая его в ту самую ночь. и сейчас, в этом тихом сквере, в полумраке, под мерцающим светом далеких фонарей, инхо чувствует, что все может начаться заново. дым от сигареты медленно растворяется в морозном воздухе, и ки хун, не отрывая взгляда от инхо, поднимается на ноги и делает всего полшага навстречу. расстояние между ними сокращается до критической отметки, этого было достаточно, и инхо замирает, словно кролик перед удавом, не в силах пошевелиться. он не хочет шевелиться. ему очень замечательно быть настолько близко к сону. но на этот раз его не распирает от любопытства и не бьют в голову гормоны. у него сжимается сердце. и хван вдруг первым целует ки хуна, заставляя второго действительно обескураженно вскинуть брови, будто он сам не собирался делать этого. ки хун готов поклясться — инхо встал на цыпочки. и это, черт возьми, умиляет до потери рассудка. инхо целуется робко, неуверенно, но с огромным желанием. губы ки хуна на его фоне становятся более настойчивыми, как только трепетно шевелятся в ответ. они кажутся ему нежными, просящими, и инхо сдается, позволяя ему вести. он чувствует горечь табака, сладость чужих едва потрескавшихся губ, запах слишком взрослого мужского парфюма, который на ки хуне раскрывается донельзя сладко — все это тот самый вкус, который он помнил все эти месяцы. тепло его сбившегося напрочь дыхания обжигает щеки, а руки непроизвольно поднимаются, чтобы обхватить лицо инхо. его руки, пусть и без перчаток, до сих пор теплые. поцелуй становится глубже, по-юношески страстнее. в нем — все то, что они не сказали друг другу, щемящая тайна и тоска по времени вместе, которого у них никогда, по сути, и не было. в нем — и какая-то наивная надежда на будущее, и то необъяснимое притяжение, которое возникло между ними с самого начала. не с соревнований. инхо закрывает глаза, полностью отдаваясь моменту. мир вокруг перестает существовать, остается лишь он и ки хун, в тени парка, под мерцающим светом фонарей и поблескивающих падающих снежинок. рождественская ночь сеула словно замерла, наблюдая за их поцелуем. воздух пропитан морозом и запахом хвои, но инхо чувствует лишь жар, разливающийся по всему телу до самых кончиков пальцев. он теряется в этом поцелуе, в этом моменте, в этом человеке. ему кажется, что он ждал этого всю жизнь. когда ки хун довольно застенчиво отстраняется, инхо открывает глаза и видит в его взгляде то же, что чувствует сам — удивление, желание и головокружительную надежду. и в этот момент он понимает, что именно эта встреча стала началом чего-то особенного, чего-то, что он никогда не забудет. даже если чудо кратковременно. фонари, развешанные над ними, как звезды, упавшие с неба и застрявшие в паутине проводов, инхо клянётся, это звёздочки, упавшие ближе, чем те светоотрадающие у него в комнате. инхо торопливо облизывает свои губы, не сводя с него взгляда, за что получает тихое «ащщ» со стороны сона, содержавшегося от ругательства, но не содержавшегося от последующих мелких поцелуев на губах кривым бантиком, чем безвозвратно и нагло заставил хвана растеряться. подкосились коленки. сон вел себя так, будто бы они делали так.. часто. он правда хотел бы целовать этот «бантик» часто. ки хун опускает на его губы взгляд и целует снова. губы инхо как маленький цветок распускаются прямо на глазах от каждого горячего прикосновения. ещё поцелуй. ещё. инхо дуреет и почти висит (ещё не падает) тряпичной куклой в руках ки хуна. — я думал о тебе каждый день, хван, — он догадывается, что будучи сбежавшим со свидания придурком, не обрамляет эти слова доверием. но начинает первым, вырывая создание инхо как из-под толщи воды. он даже правдоподобно хватает воздух ртом, будто действительно выныривает. сон тихо продолжает, растерянно бегая по лицу юноши взглядом: — мне казалось, что ты.. пошлёшь меня тогда, но не послал из вежливости, потому что я создал неоднозначную ситуацию.. инхо не слышит. безнадежно пьяно смотрит на ки хуна, смыкая и рахмыкая губы в попытке что-то ответить. и вздрагивает вдруг от неожиданного грохота фейерверка где-то за спиной. ки хун инстинктивно сжимает его в руках сильнее и заглядывает ему за плечо. затем широко улыбается. на другой стороне пруда запускали камерный салют. — кстати, с рождеством, инхо. юноша поднимает к глазам сона совершенно щенячий взгляд, стягивает свою перчатку и кладет ладонь на щеку ки хуна. осторожно трогает пальцами безупречные черты лица, разглядывает его ресницы и снова целует куда-то в уголок губ. быстро. невозможно робко. — с рождеством, ки хун.