Не убий

Капли барабанят по водостоку. Монотонным потоком разбиваются о ржавый металл трубы. От неестественно ровного ритма волосы на затылке встают дыбом, мурашки ползут вниз, пересчитывая позвонки, дыхание мерцает переливами угасающего радио, рвется хрипом и застревает в горле. Мерещится, будто капли бьют одна за одной в самое темечко. Антон напоминает себе: дождь за окном. За окном.        За окном.        «Клятый звук!» — виски простреливает тысячей иголок. Отсюда не выбраться, не уйти, не исчезнуть, даже не спуститься вниз: лишь эта комната на втором этаже единственная хранит крохи тепла и не впускает сквозняк. Закоченевшая рука, не слушаясь, тянет плед выше. Ах, чертов плед! Торчит полноги, носки отсырели и так и висят где-то на первом этаже, и голую пятку сводит холодом; кофты на нем провоняли потом и кровью, и лишь треники почти сухие. Пыль ударяет в нос, пробирается в горло, душит. Рука тотчас подлетает к лицу, почти-почти-почти... нет.        Звонким выстрелом раздается чих — Антон ошибается, просчитывается. Антон ненароком призывает чудище.        Кап-кап-кап, — три; кап-кап, — пять; Кап-кап-кап-кап-кап, — тягучий скрип петель.        Грудь поднимается вверх-вниз, волосы липнут ко лбу, а уши отводятся взад: на щеку морозом ложится загробный хрип. Запах мертвечины заставляет ноздри раздуваться, тошнота подкатывает к горлу кислым омерзением, грудь сжимает подступающим кашлем, но Антон держится. Не шумит. Пережидает приступ.        Визг приходится подавить, едва оголенной пятки касается длинный нечеловеческий коготь.        Антон не кричит — уже не кричит, — а свежую рану печет, и он терпит-терпит-терпит.        Кровь — это хорошо. Значит, есть еще жизнь.        — Здравствуй, Арсений, — губы слипаются друг с другом, а во рту сухо, — я ждал тебя.        Приходится сглотнуть, и он не врет! не врет! не вре..! он ждал! Прямо над ухом раздается нечеловеческое клокотание, где-то слева скрипит окно, а когти, цепляющиеся за деревянную крышу, царапают по стеклу.        Арсений неспособен читать его мысли, нет! Он не знает, сколько в Антоне боли и страха. Поэтому: «Бери себя в руки, тряпка!» Рама визжит под когтем — и Антон, медленно поглаживая себя окоченевшими пальцами по коленке, находит вяжущую гнилью ложь:        — Будь добр, — и вновь он старается делать вид, что говорит с тем, кто понимает, — не ломай окно. Это последняя комната без сквозняка.        По ушам бьет вой — только бы закрыть уши, глубже зарыться под плед, завизжать. Вот только знает: двинется — будет хуже.        Вой прекращается. В комнате все еще тепло — окно выдерживает напор кособоких лап. На миг становится тихо.        Кап.        Кап.        Костяные конечности дребезжат по полу. Антон узнает: третья половица; вторая. Он почти у двери. Наконец-то всё кончится! — сердце колотится как бешеное.        Длинный мокрый язык проходится напильником вдоль ключиц и шеи.        Нет!        Кожу печёт. Зубы скрежещут. Боль рождает в темноте звезды. Сердце гонит кровь по венам так громко, что кажется, будто других звуков в комнате нет.        — Мне больно, Арсений, — пальцы дрожат всякий раз, как Антон осмеливается возражать. — На вершине все еще пасутся ламы, если ты голоден.        А еще ближе, в подвале, гниет труп Сережи. Антон не упоминает об этом. Дай Бог, Арсений об этом факте забыл, и останки еще удастся похоронить по-человечески.        Антон прикусывает губу, лишь бы не вернуться в тот момент, не заорать от распирающих тело больных мыслей, не начать раскачиваться коконом туда-сюда и не спровоцировать движением Арсения. Зубами отгрызает на истерзанных губах коросту — на них выступает капелька крови. Снова вкус металла. Снова в том дне, снова — он Сережу убил.        Был вечер. В подвале они были втроем, Дима спал наверху, со Стасом. Арсений начал обращаться — пусть они еще не знали в полной мере, что значит обращение, — его лихорадило, он просыпался-вставал-бредил. Они были в спальниках, как вдруг Арсений зашевелился, скинул с себя все и пополз на карачках к припасам. Его шатало, лбом он то и дело упирался в пол, а рука не раз тряпкой падала, предавая его и лишая опоры. Антон уже расстегивал спальник и спешил помочь, как Арсений зубами начал раздирать консервную банку, стал вливать в себя вонючий селедочный жир. Маслянистые капли текли по щекам, подбородку и майке. Металл держался, и банка не вскрывалась, и Антон навсегда запомнил, как по-животному Арсений щерился. Пальцы его стали удлиняться, а когти смогли, наконец, разодрать крышку.        Глазные яблоки стали вертеться, громкое чавканье зазвучало похоронным маршем. Сережа взвёл курок. Антон повернул голову на звук щелчка. Достал нож.        Когда выбор стоит между Арсением и миром, выбор перед Антоном не стоит.        Антон попал в глаз. Сережа умер быстро.        Наждачка неестественно длинного, толстого языка слизывает каплю на губах Антона. Голову по инерции ведет в сторону. Кожу щиплет.        Неделю назад Арс таким же жестом по-человечески собирал губами слёзы с его щёк.        — Не надо меня жалеть, Арс, — на выдохе произносит Антон. — И прекрати целоваться, я знаю, что ты жрёшь.        Чужой язык не утихает и не прекращает драть кожу — в пятна, в кровь, в месиво. Дышать становится тяжело: неужели конец? неужели его сожрут сегодня?        — Что еще ты от меня хочешь, Арсений? — в сердцах бросает Антон. — Ты выгрыз мои глаза.        Серёжа умер. Арсений — чудище — после вскрытой банки селедки локтем разбил маленькое подвальное окошко, уполз, цепляясь когтями за стены, и больше не показывался. Антон почему-то всё равно чувствовал отголосок безопасности от монстра, будто глубоко внутри не переставал верить, что в этих жилах течёт кровь его Арса.        И боялся он в тот момент иного.        По-предательски скрывал труп и пытался забаррикадироваться; дёргался на каждый шорох, смотрел по сторонам, берёг припасы. Заунывно выл ветер. Антон раскачивался из стороны в сторону и пытался не смотреть на нож в глазнице Сережи.        Он поступил по-нормальному ненормально, не чувствовал, не признавал произошедшее, не верил, что Арс не Арс, а Сережа — труп.        Тогда-то он и заметил ее.        В чертовом подвале горой были свалены книги. И лишь одна из них в свете Луны манила посеребренными буквами на обложке. Книга с множеством рунных символов, букв и по-странному чистой для пустынного домика в горах поверхностью, будто кто-то смахнул с нее пыль и стал читать совсем недавно.        Кто из них пятерых стал рыться в горе хлама и читать книги?..        «Арсений».        Антон лишь успел ее открыть. На сетчатке остался выжженным образ из проклятого талмуда, набросок чудища, которым Арсений окончательно станет пару дней спустя.        Изломанное, полусгнившее, извороченное костяное тело, огромные когти, свисающая кусками кожа на первой странице. Мир осветило яркой вспышкой — еще не до конца обратившийся Арсений тайком подобрался, и всё погасло. Когти легли на Антоновы глазницы, словно в приступе отчаяния, и стали давить-давить. По ушам било собственным визгом. Антон замахал руками и натолкнулся на чужое плечо. Плоть поехала под пальцами и осталась в ладони, смрад ударил в ноздри, и в ухо взвизгнуло что-то нечеловеческое, заставив отбросить книгу.        Едва Антон откинул талмуд, мертвая хватка разжалась, а существо взвыло в ужасе, словно испугавшись. Кости загрохотали, треща по осколкам выломанного окна и выбираясь наружу. Арсений оставил его одного.        Антон потерял зрение, но не жизнь.        Жесткий язык оплетает пальцы, возвращая в реальность. Жгучая боль учащает дыхание, Антон заглатывает воздух и ждет-ждет-ждет, что Арсений прислушается и прекратит. От вони кружит голову, капли за окном стучат монотонно, по-прежнему, будто им нет никакого дела до того, что происходит внутри одинокого домика у подножия, что Антон умирает, что его лицо кровоточит, а пальцы вот-вот сожрут, и его губят, и он почти мёртв.        Пальцы в теплом хвате языка начинают отмерзать. Изо рта вырывается хныканье.        Жив.        Пока жив.        — И зачем ты тронул эту книгу, Арсений? — тело дрожит спазмами, Арс жмёт его голову к зобу лапой, и обручальное кольцо на костяной руке царапает затылок, еще пару дней назад дарившее им тепло годовщины.        Они приехали сюда праздновать, а стали — горевать.        Щеки кровоточат, и горячая кровь струится по лицу. Кажется, что он задыхается, умирает, что сил уже не осталось и не осталось ни-ко-го, ради кого стоило бы жить.        Вина окунает его горячей волной. Сережа — убит. Стас — мертв. Дима — съеден. Антон должен был выбрать живых, а выбрал — Арсения.        — Поцелуй меня, милый, — хрипло срывается с губ, — напоследок.        Чужой язык вталкивается в его рот, гниль заполняет его вместе со жгучим вкусом металла, доходит глубоко, до гланд, и Антон впечатывается затылком в родное кольцо на чудовищном пальце. Воздуха становится меньше и меньше, легкие печёт, он не может вдохнуть, и его медленно накрывает тишиной.