Паутина из волчьей шерсти

Стайлз выдохнул, и этот звук был жалким, словно задушенный крик. Пальцы побелели, сминая алюминиевую банку, холодная испарина покрыла кожу. — Я не знаю, — прошептал он, отчаянно пытаясь удержать ускользающие мысли в узде, создать из этого хаоса хоть что-то, напоминающее связную речь. — Будто постоянно… не на месте. Не в своей шкуре, не в этой комнате, не в городе. Словно я забыл выключить адский вселенский утюг, только я хрен знаю где этот утюг теперь. Постоянный, изматывающий фон. Белый шум, проникающий отовсюду. А здесь… — он слегка мотнул головой в сторону спальни Дерека, избегая взгляда Питера, — тишина. Неожиданная, почти пугающая. Мандраж, конечно, есть, никуда он не делся, но будто выкрутили громкость в голове. Вроде как немного легче дышать. Не всегда, не полностью, но… Вот и все. Он замолчал, ощущая, как предательски вспыхнул румянец на щеках от этой корявой, чересчур откровенной исповеди. Он всегда говорил много, а когда ему было страшно — говорил еще больше. И практически все, что взбредет в голову. Питер просто слушал, что для него было почти беспрецедентно. Не двигался, весь такой харизматичный и расслабленный мудак, возвышаясь у дизайнерского, во всю стену, окна, но все его существо было приковано к Стайлзу. Его внимание ощущалось почти физическим, тяжелым и безраздельным. Ни единого комментария, ни намека на подтрунивание, ни одного перебивающего жеста. Только пристальный взгляд, едва заметный кивок головы, сопровождающий каждую непроизвольную дрожь в руках, улавливающий запах страха и усталости, смешанный с резким ароматом свежего стирального порошка. Словно он видел Стайлза впервые, словно тот, наконец, говорил что-то, кроме глупостей. Сквозь равнодушие пробивалась нить осторожного интереса, колючая, как неудачно связанный свитер. Наверху, за лестничным пролетом, казалось бы, достаточно далеко от гостиной, Дерек лежал на спине, вглядываясь в плоскую темноту потолка. Он не спал. Его обостренный слух ловил звуки, доносящиеся снизу. Приглушенные шаги, шепот, тихий хруст сминаемого алюминия. Он слышал сбивчивое, нервное бормотание Стайлза, нескончаемый, знакомый и тревожный поток слов, в котором легко можно было утонуть, потеряв суть. Вечный осязаемый гул из страха и беспокойства, окружавший Стайлза с того самого вечера, стал для Дерека личным саундтреком к бессоннице. Он привык к нему, как к шуму старого холодильника. Это означало, что Стайлз здесь, он дышит, он существует, пусть и в состоянии перманентной паники. И вдруг этот гул замер, не просто стих, сместившись на второй план, — он исчез. Резко, внезапно, словно разом выключили электричество во всем городе. Тишина, воцарившаяся вместо него, была оглушительной, пугающей. Он застыл, затаив дыхание, вглядываясь в темноту, словно мог разглядеть сквозь стену то, что лишило их Якорь его собственного страха. Дереку было тревожно. Что, черт возьми, Питер только что с ним сделал? В гостиной губы Питера были прижаты к губам Стайлза. Это не было поцелуем в том смысле, как его ожидают обычные люди. Не было нежности, не было вопроса - упаси боже, когда Питера интересовало чужое мнение? Это был акт владения. Жесткий, требовательный, не допускающий возражений. Ровно настолько долгий, чтобы доходчиво обьяснить: сопротивление бесполезно. Несколько секунд, растянувшихся в вечность? Да, это про вот это вот. Крепкие, сильные пальцы с острыми, опасными когтями вцепились в шею Стайлза, чуть ниже линии челюсти. Хватка была отнюдь не ласковой, но достаточной, чтобы пресечь любые попытки отстраниться, отпрянуть, убежать. Демонстрация силы, не ласка. Давление заставило Стайлза запрокинуть голову, откинуться назад, почти улечься спиной на жесткую спинку дивана. Отстранившись, Питер медленно провел языком по своим губам, словно пробуя давно забытый деликатес, но не выпустил шею Стайлза из своей хватки. В воздухе повисло частое, прерывистое дыхание Стайлза — единственный звук, нарушающий гробовую тишину. — Как тебе удается издавать одновременно запах страха и возбуждения? — Интонации Питера были низкими, слегка хриплыми от недавнего соприкосновения. В них звучало не насмешка, скорее, научное любопытство, будто он изучал редкий химический элемент. — Это какой-то уникальный феромональный коктейль. Должен вызывать мигрень, а вызывает интерес. Стайлз знал, совершенно точно знал, что Питер заведен. Слегка, едва уловимо, но его тело уже предвкушало удовольствие. И солгать об этом Стайлзу он бы не смог, ни за что, ни теперь. Стайлз не вырывался. Его дыхание сбилось, сердце колотилось в горле, адреналин звенел в ушах, но паника, которая должна была захлестнуть его с головой, на удивление отступила. Вместо нее пришло другое чувство — не спокойствие, ни в коем случае, но некое обретенное, пусть и шаткое, равновесие. Словно в этой грубой, неоспоримой фиксации, в этом физическом подтверждении того, что он пойман и не может никуда деться, было что-то стабилизирующее. Парадоксальный транквилизатор в шторме собственных эмоций, даже если этим транквилизатором был Питер Хейл. — Я подросток, — хрипло выдохнул он, и в голосе проскользнул знакомый, защитный сарказм, иллюзорная попытка вернуть себе хоть каплю контроля. — Гормоны, все дела. Забыл уже? У стариков с этим, наверное, туго. Метаболизм не тот, да? Питер перестал улыбаться. Насмешливое, отстраненное выражение лица сменилось серьезной, изучающей маской. То, что начиналось как очередная провокация, как способ заткнуть слишком разговорчивого щенка, вдруг потеряло свою простую, одномерную природу. Он снова облизнулся, чувствуя на языке привкус чужого пива. — Ну, теперь ты пахнешь мной, страхом и возбуждением, — констатировал он, и голос потерял оттенок сухого научного наблюдения, став чуть более личным, почти интимным. — Это нормально, — пробормотал Стайлз, почти неосознанно, его взгляд блуждал по лицу Питера, тщетно пытаясь прочитать в нем хоть что-то понятное. Питер наклонился ближе, и его шепот стал обжигающе тихим и серьезным, теряя последние следы игры. Это были слова, предназначенные только для одного человека в этой вселенной, произнесенные в пространстве, где не было ни Дерека, ни всего остального мира. Плевать ему было на весь мир. — Мой любовник, — он сделал крохотную паузу, давая этому словам повиснуть в воздухе, стать тяжелым и значимым, — не должен пахнуть страхом. Мной — да. Возбуждением — несомненно. Но не страхом. Это дурной тон. Стайлз почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он ответил таким же тихим шепотом, его губы, все еще хранящие тепло и давление чужих губ, почти касались губ Питера. — Так я и не твой любовник. Питер наклонил голову набок, изучая его лицо с неподдельным, хищным любопытством, смешанным с чем-то новым, еще не опознанным. Взгляд его скользнул по распахнутым глазам, по румянцу на щеках, по нервно вздрагивающему кадыку. — Разве нет? — Он произнес это почти задумчиво, как будто проверяя не Стайлза, а саму ткань реальности, их место в ней друг относительно друга. — Господи, это было один раз, — напомнил Стайлз, и в его голосе снова зазвучала привычная защитная нотка. — В лесу. Оргия под луной, и все такое. Ничего больше. Питер медленно улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли прежнего веселья или насмешки. Это было холодное, обещающее растягивание губ, в котором читалось знание чего-то, чего Стайлз еще не понимал. — Это поправимо, — прошептал он, и это прозвучало не как угроза и не как романтическое предложение. Это звучало как простой, неоспоримый факт. Как констатация того, что солнце взойдет утром. Питер снова целует его. И это уже не проверка границ. Это поглощение. Рот Питера жесткий, почти яростно его язык вторгается в рот Стайлза с уверенностью, не оставляющей места для сомнений или отказа. Стайлз выгибается. Все еще сидя на спинке дивана, он прогибается назад, как натянутая леска, ведомый давлением руки Питера на своей шее. Его позвоночник образует дугу, горло обнажено, дыхание прерывается где-то в груди, не в состоянии вырваться наружу. Питер движется почти беззвучно, его свободная рука опускается. Он всего лишь помогает Стайлзу развести ноги в стороны, его движения удивительно точны и методичны. Стайлз не думает о своих конечностях, они будто одеревенели, пока холодное, шершавое прикосновение кисти Питера не легло на внутреннюю поверхность бедра, опасно близко к паху, и не надавило. Твердо. Неоспоримо. И тут Питер отпускает его губы. Резкость, с которой он это делает, заставляет Стайлза вздрогнуть, словно оборвался трос, удерживающий его скелет в этом неестественном изгибе. Питер смотрит на его лицо. Глаза наверное Стайлза стеклянные, невидящие, зрачки расширены. Его сердце, еще недавно колотившееся как сумасшедшее, теперь бьется глухо, медленно, словно его окунули в густой, вязкий сироп. Стайлз моргает. Один раз, другой, смывая с себя оцепенение. И Питер, как ни странно, не мешает ему. Не удерживает. Он просто наблюдает, его рука все так же лежит на бедре Стайлза, горячая и тяжелая, а другая все так же держит его за шею. На этот раз Стайлз отстраняется, отползая по дивану на пару дюймов, и закрывает рот ладонью. Его губы горят, он чувствует на них вкус Питера. Но в его голове… В его голове пустота. Не та пугающая, зияющая от одиночества, которая гнала его сюда. А тихая, безмолвная зала. Знакомый гул, этот вечный белый шум стаи, тревожный и назойливый, — исчез. Он смотрит вскользь на те самые нити, что обычно тянулись от него во все стороны, вибрируя чужими эмоциями как раздраженные кабели городских сетей. Те, что утекали наверх, в комнату Дерека, теперь лежали неподвижно, расслабленные, почти прозрачные. А те, что клубились здесь, вокруг Питера, были спокойны. Натяжение, которое он всегда чувствовал, как туго натянутые струны, готовые лопнуть, ослабло. Мысли не гудят в голове бесконечным, изматывающим роем. Но это не абсолютная тишина. Даже когда он не слышит ничьих мыслей дословно, он всегда ощущает их — как гул электрощитовой, как низкочастотный рокот запертого тока, стремящегося вырваться на свободу. Сейчас этот рокот стал ровным, монотонным, почти умиротворяющим. Словно кто-то отыскал главный рубильник и переключил его в энергосберегательный режим. Стайлз поднимает глаза и смотрит на Питера, и его пронзает догадка, от которой буквально и клишировано перехватывает дыхание. Питер это сделал. Не словами, а этим безапелляционным вторжением, поцелуем, который был вовсе не о страсти, а о контроле. Он каким-то образом почувствовал изъян в его системе и перезагрузил ее. Временно приглушил шум. Даровал ему передышку, которую не могли обеспечить ни препараты Дитона, ни попытки самоконтроля. Якорь для Якоря? Затем его взгляд непроизвольно скользит в сторону, туда, где за стеной располагается комната Дерека. И его охватывает новый страх. Что произойдет, если та ночь повторится?

***

Последующие несколько дней в лофте прошли в странной, напряженной атмосфере, сравнимой с чаепитием на минном поле. Дерек был Дереком, и, как и ожидалось, старательно избегал Стайлза. Он не грубил, почти даже не огрызался, что неожиданный плюс, просто отсутствовал. Если Стайлз находился в кухне, Дерек наматывал круги в гостиной. Если их взгляды случайно пересекались, Дерек немедленно отводил глаза, его лицо становилось непроницаемым, и он либо удалялся к себе наверх, либо демонстративно углублялся в починку какого-нибудь несомненно важной и старинной реликвии Хейлов, которую он нарыл на днях. Это вызывало у Стайлза раздражение до зубного скрежета. Он-то ощущал его — тот самый призрачный покой, что Дерек, сам того не желая, ему дарил. И Дерек, безусловно, тоже это чувствовал. Стайлз замечал это по едва уловимому расслаблению его плеч, когда они находились в одном помещении, по тому, как тот засыпал быстрее и крепче. Но принять это, признать, что этот разговорчивый, постоянно вмешивающийся не в свое дело юноша дарит ему хоть каплю облегчения, было для Дерека мучительнее пытки. Легче было притворяться, что Стайлза не существует. В среду после занятий Стайлз, Скотт и Айзек столкнулись у входа в торговый центр. Встреча выдалась несколько неловкой. Айзек все еще бросал косые взгляды на Стайлза, а Скотт пытался сгладить ситуацию, но его улыбка казалась слишком напряженной. — О, приветик, — произнес Стайлз, засовывая руки в карманы. — Вы чего тут? — Просто проходили мимо, — ответил Скотт. — Как ты? — Жив, — Стайлз пожал плечами. — Скучаю по своей кровати, но в целом… Пока никто не пытался меня съесть, если вас это интересует. Айзек что-то пробормотал себе под нос. — Что-что? — переспросил Стайлз. — Я сказал, это потому, что они уже пробовали, — проговорил Айзек, краснея, но не отступая под пристальным взглядом Стайлза. Стайлз усмехнулся, но не стал углубляться в эту тему. Вместо этого он указал пальцем в сторону дверей кафе. — Так, стоп, хватит разговоров. Я направляюсь за дозой сахара, от которой у меня мгновенно разовьется диабет. Молочный коктейль. С двойной ванилью и посыпкой. И чтобы взбитых сливок было столько, чтобы в них можно было утонуть. Прямо шапка, понимаете? Чтобы ложка стояла. Скотт скривился. — Тебя это убьёт. — Дружище, я немного пожил, и вот что я тебе скажу. Лучше умереть от сахарной комы, чем от тоски в бетонной коробке с двумя волками, один из которых — социальный интроверт-отшельник, а второй… — он запнулся, почувствовав легкий, знакомый щекочущий след в воздухе, и продолжил уже менее уверенно, — …второй — Питер. Пока Стайлз заказывал свой чудовищный коктейль, он ощущал, как та самая, желанная тишина в голове, что поселилась там после того вечера, постепенно начинала нарушаться. Легкий фон тревожности от Айзека, спокойная волна от Скотта. Это было не болезненно, не оглушительно, но назойливо. Как тиканье часов. Кого-то успокаивает этот метрономный ритм. Кого-то может и да, но не Стайлза. Никакого спокойствия на все сто процентов. Он взял свой стакан, увенчанный белой горой сливок, посыпанной крошкой печенья, и они разместились за столиком. Стайлз с наслаждением вонзил в нее ложку. Сахар ударил в голову приятной волной. Но даже этот сладкий взрыв не мог полностью заглушить навязчивую мысль, которая преследовала его с того самого момента. Ему было комфортно. Не просто «не плохо». А так, словно его укутали в огромное, теплое, уютное одеяло, вручили миску с попкорном, усадили на диване и включили его любимый фильм. Это чувство глубокого, почти животного спокойствия охватило его тогда, в лофте, после того как Питер… После того поцелуя. Того, что был жестоким, властным и по своей сути ужасающим. И тем не менее, именно он принес это странное, парадоксальное умиротворение. Питер своим вторжением, своей безжалостной уверенностью каким-то образом заземлил его, остановил бесконечную карусель мыслей и страхов. И Стайлз был абсолютно уверен, что Питер это понял. Или почувствовал. Потому что с тех пор Питер типа кружил. Он не навязывался, не пытался повторить этот опыт. Но он был рядом. Всегда на периферии. Когда Стайлз пытался смотреть телевизор, Питер устраивался в кресле напротив и просто смотрел на него. Не моргая. Его взгляд был тяжелым, изучающим, полным какого-то хищного любопытства. Он подтрунивал над Стайлзом за его выбор еды, за его нелепые футболки, за то, как тот громко стучал по клавишам ноутбука. Но в этих подколках больше не было прежней ядовитой злобы. Стайлз изо всех сил старался делать вид, что не замечает этого пристального внимания. Он утыкался в телефон, начинал громко и бессмысленно комментировать рекламные ролики, бормотал под нос конспекты по истории. Но это не помогало. Он чувствовал этот взгляд на себе, как физическое прикосновение. И его шея, его щеки предательски заливались густым румянцем. Каждый раз. Без исключений. И каждый раз, когда это происходило, из угла комнаты доносился тихий, хриплый, лающий смешок Питера. Звук, полный торжества. Он не говорил ничего, просто смеялся. И этот смех заставлял сердце Стайлза биться чаще, а мысли путаться еще сильнее. Сидя сейчас в кафе, с приторно-сладким вкусом на губах, он ловил себя на том, что думает не о коктейле, не о друзьях напротив, а о том, как вернуться в лофт. В эту бетонную коробку. Туда, где его ждал этот невыносимый, опасный, но единственный человек, который каким-то чудом умел заставить внутренний шум в его голове стихнуть.

***

В течение последующих пары дней в городе ощущалось что-то густое и липкое, как смог. Оно пронизывало все вокруг, и каждый член стаи воспринимал его по-своему. Для Стайлза это был назойливый, высокочастотный звон на границе слуха, исходящий от чужих, незнакомых нитей, которые он теперь считывал, как помехи от отдаленной радиостанции. Знакомство произошло на школьной парковке возле обожаемого, и горячо любимого, мотоцикла Скотта. Солнце уже склонялось к закату, отбрасывая длинные тени. Айзек и Скотт, собирались уезжать домой, когда к ним подошли четверо. Двое мужчин и две девушки, та, что была помоложе, явно была их вожаком. Девушка с темными волосами и глазами, в которых светилось холодное, хищное любопытство. Представилась Вайолет, тем самым откровенно презрительным тоном, которым красавица школы пошлёт тебя прилюдно нахрен, если ты попытаешься с ней заговорить. — Детки, сдавать эту рухлядь везете? — Один из бет, широкоплечий, с шрамом через бровь, пнул колесо мотоцикла Скотта. — Копите на бинты? Скотт сжал кулаки, но его голос звучал ровно, с попыткой сохранить самообладание. — Отьебись. — Ой, слышишь, кто-то тявкать как альфа пытается, — фыркнул второй бета, тощий и вертлявый. Вайолет медленно обошла их, изучая Скотта и Айзека так, будто была в школьной лаборатории и препарировала лягушку своим новеньким маникюром. — Как это мило, — сказала она тихо. Ее голос был неожиданно низкий. — Слышу, как у тебя сердце колотится, альфа. Ты, должно быть, в ужасе, мой сладкий? Твоего щенка, — она кивнула на Айзека, который стоял, вжав голову в плечи, — аж потряхивает. Слабоватые детёныши в стае Бейкон Хиллс. Вы это хотя бы осознаёте? Айзек рыкнул, низко, по-звериному. Его глаза вспыхнули золотым. — Заткнись. — О, он заговорил, — Вайолет ухмыльнулась, демонстрируя острые, слишком белые зубы. — А я уж было подумала, что он умеет только скулить. Глаза Скотта вспыхнули алым. Он шагнул вперед, его собственная ярость, смешанная с желанием защитить своего бету, готова была вырваться наружу. — Уходите. — Иначе что? — Вайолет встала перед ним, почти вплотную. Ей нравилось то, к чему все идет. — Что вы вообще можете? Побежите жаловаться своему вожаку? Ах стойте, вы же даже сами без понятия кто из вас кто. Сопляк и психованный одиночка, который просрал всю свою семью. Несколько учеников, покидающих территорию школы, замедлили шаг, поглядывая на них. Воздух трещал у самой земли, от исходящего от оборотней жара и агрессии. Напряжение достигло предела, и даже обычные люди на подсознательном уровне чувствовали, что вот-вот произойдет взрыв. И в этот момент в эпицентр конфликта ворвался Стайлз. Он влетел из ниоткуда, запыхавшийся, растрепанный и с безумным блеском в глазах. Он буквально протиснулся между Скоттом и Вайолет, оттолкнув первого назад. — Эй, парни, а ну пошли отсюда нахер! — его голос был резким, почти визгливым от адреналина. Он был до смерти напуган, и именно поэтому его фильтр, отвечавший за сарказм и цинизм отключился к чертям. — Быстро! Поехали к тебе, у тебя же тот сериал там, с, блядь, говорящим трактором, который мы смотреть должны! Люди жизнь пытаются жить, понимаешь? Хотят думать про тракторы, а не вот на это, — он махнул рукой в сторону чужаков, — вот это вот все, смотреть! Он повернулся к Вайолет, его лицо исказила гримаса отвращения. — Вам разве никуда не надо собираться? Самолёт там, или на своих четырех добежите? Или в вашем Лос-Анджелесе не учили, что приставать к несовершеннолетним на парковке — наказуемо? Про это даже целая статья есть... Или у вас там с культурным обменом туго? Вайолет окинула его долгим, уничижительным взглядом с головы до ног. — А это что за плешивый щенок? — она презрительно понюхала воздух. — Человек. И от вас тоже пахнет ими. Никчемная стая. Вам не то, что драться — вам перед другими на коленях ползать следует, чтобы сильные пощадили и закопали поглубже, чтоб не позориться. Скотт и Айзек, оттесненные Стайлзом, замерли в нерешительности. Стайлз, не оборачиваясь, снова крикнул им отчаянно: — Я сказал, валите! Сейчас же! Что-то в его тоне заставило их дрогнуть. Они отступили, бросая на чужаков злобные взгляды, и поспешили уехать. Стайлз остался, и понял, что план дальше он как-то не продумал. Сердце его колотилось, бешено выстукивая барабанную дробь в груди, захлебываясь адреналином. Вайолет шагнула вперед, ее губы изогнулись в хищной улыбке. Она зарычала, низко, угрожающе, словно кошка, играющая с беззащитной мышью, предвкушая легкую добычу. — Ну что, малыш? Остался один. Готов умолять, чтобы тебя закопали по-быстрому? В этот момент на парковку, с визгом тормозов, словно спасительный ангел, ворвался знакомый полицейский патруль. Окно со стороны водителя опустилось, и оттуда высунулась голова шерифа Стилински. — Здесь все в порядке? Стайлз не сразу оторвал взгляд от Вайолет. Гнев, чистая, белая ярость за свою стаю, за свой дом, за друзей, которых только что унижали, на миг затмил все. Он повернулся к стае, и его голос, когда он заговорил, был не криком, а низким, почти звериным рычанием, полным такой нечеловеческой силы, что у Вайолет на лице мелькнуло недоумение. — Вы в чужом доме, — прошипел он, и слова висели в воздухе, тяжелые и острые, как лезвия. — Вас не приглашали. Убирайтесь. Пока вас под аконитовым полем не закопали. Это не было угрозой, это было проклятием. И на последних словах его голос на какой-то миг сорвался в странный, гортанный звук, которого не мог бы издать обычный человек. Двое бет Вайолет непроизвольно сделали шаг вперед. Их глаза расширились в некотором первом подобии страха - эти последние шаги не были запланированы. Даже Вайолет на мгновение замерла, ее самоуверенность дала трещину, обнажив проблеск сомнения. Стайлз развернулся и, не оглядываясь, направился к машине отца. Он сел на пассажирское сиденье, захлопнул дверь и пристально уставился в боковое зеркало. Фигуры на парковке постепенно уменьшались, но он чувствовал их взгляды, ощущал, как они стоят, неподвижно, глядя ему вслед. — Все в порядке? — шериф завел машину, его взгляд беспокойно метался между дорогой и сосредоточенным лицом Стайлза. Стайлз не слышал его. В ушах у него стоял оглушительный звон, а внутри всё клокотало. — Да, — выдохнул он, глядя в зеркало на удаляющуюся парковку — Да… все в порядке.