Ожерелье королевы

Сперва Вере почудилось, будто время обманывает её. Словно воздух сам создавал иллюзию — слишком яркую, слишком чёткую, слишком родную, чтобы быть правдой. Она сделала шаг вперёд. И Версаль — восстановленный, вычищенный, сияющий золотом нового века — засиял перед ней так, будто распахнул объятия. Она замерла на пороге, и на мгновение ей показалось, что всё обратилось вспять: годы, расстояния, потери, сны, войны — всё растворилось в одном единственном ощущении: она дома. Даже воздух был тот же — смесь воска, аромата розовых лепестков, ладана; все смешивалось в одно дыхание. Галерея блестела, как и прежде. Зеркала высились рядами — и в каждом отражении беспощадно различалось то прошлое, которое она пыталась забыть. Солнечный свет играл на позолоте, как когда-то играл на вензелях золотого венка, чьи ветви обнимали голову короля-солнце. Версаль не изменился. Блад шёл рядом, чуть позади, будто нарочно давая ей пространство. Или — дистанцию. Наедине их оставил случай; едва ли переступив порог дворца, Шерлок устремился вперед в поисках подсказок. Следом за ним - неизменно, Ватсон. И - смекнув, что сыщика и его компаньона нельзя оставлять наедине с тайнами Версаля, лорд Уильямс поспешил вслед за ними, оставив Блада и Веру один на один с нерешенными вопросами и общим прошлым, которое для обоих было слишком болезненным. Вера же захотела осмотреть отреставрированный дворец. Блад знал, что это место ранит её, но всё равно пошёл за ней. — Вы дрожите, — тихо произнёс он, заметив ее реакцию. — Мне… просто холодно, — соврала она. Но это был не холод. Это была боль. Память. То, что нельзя убить, даже сменив век. Она сделала ещё несколько шагов. И каждый — гулким откликом отдавался в душе. Вот здесь Людовик впервые подал ей руку. Вот здесь придворные склонялись в поклоне. Вот в этом коридоре, напротив этого окна, солнце сияло на её платье, когда она шла к трону, и придворные, склонив головы, шептали: «Notre reine…» Её сердце сжалось. И она невольно прошептала: — Верните меня. Прошу вас. Я знаю, что вы можете. Если вы окажете мне помощь, мне не придется рисковать и совершать то, что мы задумали с Брайаном. Я хочу домой…  Ее голос звучал сбивчиво; она говорила быстро, почти не делая пауз, и что-то в ее манере заставило Блада усомниться: а в здравом ли она рассудке?… – Я так устала, устала прятаться. Брайан сказал вам, что я беременна? Я делала тест этим утром - чудо медицины моего века, которое показывает беременность даже на раннем сроке. Он положительный… И если этот ребенок сможет стать королем Франции, это обеспечит его будущее… Я никогда не думала, что стану матерью, понимаете? Я никогда не думала, что стану матерью именно в таких обстоятельствах, и теперь, после всего, мое наказание - то, что у моего ребенка не будет своего времени… Своей эпохи… Отца, который мог бы дать ему все… Блад резко остановился. В его взгляде вспыхнуло что-то острое — боль, упрямство, страх. И его сухой, жесткий голос коротко отрезал:  — Нет. Вы останетесь здесь. Особенно учитывая то, что вы только что мне сообщили - если это правда.  Вера обернулась.  Блад смотрел на нее исподлобья, так, точно его решение было непреклонным. В этом был он весь - решать за нее. Считать, что он лучше знает, как ей будет удобно. Не спрашивать, чего хочет она сама, а просто, без объяснений, делать то, что хочет он. И она поняла - их отношения разрушились не из-за Анжелики…  — Это потому, что именно я прошу вас о помощи? Помнится, в ином случае вы безоговорочно помогли женщине вернуться к любимому.  — Вы не любите Людовика, ma chère. Вы любите сияние его солнца, – его голос стал звучать глухо. Она нахмурилась: — Луи для меня – прошлое. Такое же прошлое, как и вы. Но я обязана сказать ему правду. Я должна вернуться. — Чтобы умереть? — прервал он. Голос его был ровным, но Вера слышала: под равнодушием скрывается отчаяние. Он шагнул ближе, чуть наклонился к ней, и шёпот его стал горячим, почти болезненным: — Вы забываете, ma chère… Я видел, как вы бледнели каждый раз, когда входили в покои короля. Я видел людей, которые желали вам смерти. Я видел, что двор — не ваш дом. Версаль — не ваш дом. Он только кажется им. Она сделала было шаг назад, но он взял ее за локоть, не позволив ей уйти. Его прикосновение отозвалось в ней, как укол шпаги, холодным лезвием пронзив ее тонкую кожу.  Она слишком хорошо помнила их общее прошлое.  Слишком хорошо… — Я видел, как мастерски доктор Ватсон помог вам. В этом веке вас могут спасти. В том — уничтожат. Она тихо засмеялась — смех был хрупкий, почти болезненный: — Как удобно, капитан Блад. Как просто — оставить меня в мире, в котором вы не будете испытывать чувство вины за меня. Он побледнел. Его лицо с тонкими чертами в этот момент показалось ей лицом незнакомца… Но глаза, которыми он так пристально смотрел на нее, были теми же.  Яркими. Синими, точно поглотившими все океаны.  — Это не ради меня. Это — ради вас, – прошептал он так близко, что его шепот защекотал ее ухо. — Тогда – верните меня, — сказала тихо она в ответ. — Или признайтесь – вы хотите оставить меня здесь одну. Он отвёл взгляд. Его пальцы дрогнули — будто он хотел коснуться её, но знал, что не имеет права. — Я не должен, — наконец сказал он.  — Ваш дом - здесь, ma chère. Когда-нибудь вы поймете это.  На ее глазах выступили слезы. — Это не мое решение, — возразила она. Он приблизился к ней, и, осторожно проведя по ее лицу пальцами, затянутыми в кожаную перчатку - точно эта грубая кожа была между ними преградой, коротко ответил: — Да, не ваше. Но ответственность за вашу жизнь, с первого дня нашей встречи — моя!  И я не повторю ошибку, которую допустил когда-то. Вера замерла. Она знала, о чём он говорит. Она — не первая женщина, которую он пытался спасти, удержать, вернуть. Она — лишь очередная в его бесконечном пути борьбы с судьбой. Она выпрямилась. — Я не Анжелика, капитан Блад. И не Арабелла. Меня не нужно спасать. И я в состоянии сама решить, что лучше для меня. Он даже не вздрогнул;  Она ждала, что при упоминании какого-либо из сказанных ею имен его лицо поменяется. Что он побледнеет, отпрянет от нее, нахмурится - и это бы говорило о том, что его чувства к кому-либо из обладательниц этих имен еще живы.  Но он не повел и бровью;  — Я знаю, — сказал он тихо.  — В том-то и всё проклятье. Те решения, которые вы принимаете самостоятельно, ma chère… Губят вас. Тишина галереи стала густой, как воздух перед грозой. Музыка бала звучала далеко впереди — словно в другом мире. — Клянусь морем, — тихо сказал он, — я бы вернул вас… если бы мог. Но вернуться — значит поставить вашу жизнь под угрозу. И я не… — Вы просто не хотите, — перебила она. Он скривился, точно от боли, будто ее слова были для него ударом. — Вера, — его голос сорвался, впервые за всё время.  — Если бы вы только знали, насколько я… Он замолчал.  Фраза, что он хотел проговорить, застряла в его горле, и вместо того, чтобы сказать слова, которые едва не слетели с его губ, он неспешным жестом достал из внутреннего кармана камзола стеклянную колбу.  Ту самую… Алая густая жидкость засияла в ней, мерцая в лучах заката. – Заберите ее. Она не нужна мне; я взял ее лишь потому, что хотел вновь увидеть вас рядом. Вложив в ее руки колбу, он плотно сжал губы; так, точно держался из последних сил, чтобы не сказать еще что-то… Вера осторожно забрала артефакт; из ее глаз вновь полились слезы, и она, прикусив губу, тихо сказала: – Вы хотели уничтожить его… А уничтожили меня.  И, не дожидаясь ответа, развернулась спиной к своему прошлому.  Но ее рука оказалась в его руках; он крепко держал ее, не давая уйти.  Вера понимала, что ей нельзя оборачиваться; нельзя снова смотреть в его глаза, иначе она найдет в них тот ответ, который пугал ее больше всего. – Пустите меня, – сказала она, и из ее уст словно слетел приказ, а не просьба. Но пират его ослушался; Стремительно притянув ее к себе, так, что девушка не успела даже понять, что происходит… Он поцеловал ее.  Нежно.  Осторожно.  Так, как раньше.  Вкус соленой воды, что текла из ее глаз, так напоминал ему вкус моря, где он так давно не был…