Ожерелье королевы

Оказавшись в покоях, что когда-то принадлежали ей, а теперь стали достоянием толпы, Вера испытала странное, щемящее чувство — будто её собственная жизнь превратилась в музейный экспонат. Здесь всё ещё пахло прошлым — не настоящим, не тем, что могла уловить толпа любопытных туристов, а тем, что осталось только в её памяти: воском свечей, ландышем её духов, шелестом её платьев, тёплым дыханием придворных вечеров. Вот здесь, сидя за туалетным столиком, она надевала украшения, выбирая рубины или жемчуг — в зависимости от того, какое настроение было у ее супруга, был ли он в этот день нежным, или напротив, пылал страстью к ней. Вот здесь, на этой кровати — теперь ограниченной портьерными шнурами, как опасный экспонат, который нельзя трогать — она спала, видя сны о далёких странах, которые могла увидеть лишь во сне, потому что её мир был заключён между Версалем и Тюильри. Вот здесь, на стене, та самая нарисованная нимфа, чьи черты напоминали ей о себе… потому что когда-то она — Вера — позировала художнику, скрывая улыбку и слегка приподнимая подбородок, чтобы луч света ложился на лицо так, как хотел Людовик. Ирония судьбы была почти осязаемой. В прошлом эта комната была её королевством. Сегодня — всего лишь гримерная, любезно превращённая в её «личные покои» на один вечер, благодаря заботливому вмешательству лорда Уильямса. Жест роскошный, трогательный… и мучительно ностальгический. Дверь тихо приоткрылась. Вера вздрогнула — и её мысли рассыпались, как капли ртути. Брайан шагнул внутрь осторожно, будто боялся нарушить её задумчивость. Лишь когда она едва заметно кивнула, он пересёк порог и приблизился. Ее платье на этот вечер - алое, расшитое стеклярусом и камнями —  еще висело на манекене, словно ожидая её прикосновения. Электрический свет мерцал алыми переливами, багровыми всполохами. Эти же блики ложились на лицо Брайана — и делали его черты подвижными, уподобляя его древнему, многоликому божеству, чья форма меняется зависимости от того, какой лик захочет показать миру он сам. Вера смотрела на него пристально, будто стремилась заново выучить линию его носа, тень от скулы, изгиб губ. Она знала — вот он.  Настоящий. Без привычной холодности, без надменной маски, без отчуждённости. Бог, подчинивший себе время. Мужчина, умеющий держать в руках и сердце, и судьбы, и эпохи. Тот, кто добивался её так настойчиво, так упорно, что она — наконец — сдалась. Она любила его. Она знала это всем телом. Но… Отчего же она до сих пор чувствует на губах поцелуй Блада, что осмелился дерзко забрать пират лишь час назад? Отчего ее губы помнят солоноватый привкус моря, а ее обоняние - его запах; запах виски, кожи, табака и соленой морской воды?  Она нервно повела плечами, стремясь сбросить наваждение.  Брайан заметил это движение. — Вы волнуетесь? — спросил он тихо и нарочито ровно. Она не знала, что ответить. Как признаться мужчине, который держит в руках время, что она не может управлять собственным сердцем? Она не сказала ни слова. Но Брайан понял.  Ей казалось, что понял. Она дрогнула, испугавшись этой мысли. Его взгляд стал внимательнее, мягче. Он подошёл ближе, осторожно, как подходит мужчина, который боится ранить. И лишь когда между ними осталось меньше шага, он заговорил: — Вера… Прошу вас, не молчите так. Мне начинает казаться, будто вы лишь используете меня. Она закрыла глаза. Он осторожно прикоснулся к ней, и его прикосновение вызвало в памяти совсем иное касание. То, что спустя час еще помнила ее кожа. Но признаться в этом — значило разрушить всё, чего они успели добиться. Она вдохнула воздух - обрывисто, коротко, и поняла: Брайан никогда не должен узнать о ее слабости.  Это уничтожит его; она видела это в его светлых глазах, которыми он смотрел на нее так, как смотрит преданный пес на своего хозяина. — Просто волнение… Просто слишком много воспоминаний, — отмахнулась она. И в этот миг Брайан сделал то, чего она совсем не ожидала. Он поднял руку, коснулся её лица — осторожно, как будто перед ним была хрустальная статуя, а не живая женщина. Его ладонь была тёплой. Теплее, чем она думала. — Я знаю, — сказал он. — Я чувствую вашу тревогу. Но я… — он замолчал, будто выискивая правильное слово, — я рядом. Как бы ни сложилось. Как бы ни пыталось прошлое уничтожить вас. Вы помните, — продолжал он тихо, почти шёпотом, — как мы стояли с вами на балконе в тот вечер? В вечер марлезонского балета? Она вздрогнула. Конечно, она помнила. Тогда ветер трепал черную вуаль на её волосах, а он смотрел на неё с нежностью, которую она тогда приняла за дружбу. — В тот вечер, — сказал он обрывисто, будто подбирая слова,— я хотел сделать вам предложение. Но вы… Он замолчал, и его подбородок едва заметно дрогнул. — Вы были слишком увлечены пиратом. Слово «пират» прозвучало без гнева — скорее, как признание собственного поражения. Вера закрыла глаза. Внутри неё поднялась волна вины — тяжёлая, горькая. — Я… не знала, — прошептала она. — Брайан… если бы я только знала… — Не нужно, — мягко остановил ее он. — Вы не обязаны были знать. Любовь — не вина. Она подняла на него взгляд. И увидела — в его глазах было всё: боль, которую он прятал годами; надежда, от которой он пытался отказаться; и то чувство, что её уже давно окружало, как воздух, но она не смела его замечать. Чтобы не смотреть ему в глаза, она отвернулась, и быстрым, порывистым жестом отодвинула один из ящиков ее секретера, достав оттуда колбу. Холод стекла едва не уколол ее, но она крепко держала артефакт в руках. Её пальцы дрожали. — Возьмите, — сказала она едва слышно.  — Теперь она ваша. Я не хочу быть той, кто владеет вашей судьбой. Лорд Уильямс внимательно посмотрел на нее, и легкая улыбка отразилась на его лице. Вера недоумевала…  «Он знает; - подумала она, - знает, что я была с Бладом. Но отчего не скажет об этом сам?» Вера ждала чего угодно - что он догадается, озвучит это, станет шантажировать ее, устроит сцену ревности… Все то, что он мог бы сделать раньше. Но Брайан молчал.  Нежно прикоснувшись к ее руке, он осторожно отодвинул колбу обратно к ней. — Душа моя, — его голос понизился и стал бархатным, тёплым, опасным, — вы и так владеете ей. С самого первого дня. Без этой колбы. Без глупых артефактов. К Дьяволу их, пусть даже Вы разобьете ее завтра - сегодня я точно знаю, что вы - принадлежите лишь мне. Его голос понизился, и ноты его баритона - резкие, звонкие, заставили ее поверить: лишь он будет с ней рядом, не смотря ни на что. Он приблизился. Слишком близко. Она ощутила тепло его дыхания на шее; и, зная, что еще мгновение - и она не сможет скрывать от него правду, закрыла глаза. — Моя судьба давно принадлежит вам, — прошептал он.  — И я вовсе не хочу, чтобы вы возвращали её. Она открыла глаза. И увидела — он не лжёт. Он страдает. Из-за неё. И это причиняло ей новую рану. Но если сердце рвётся в две стороны — какую из них считать за истину? Она хотела спросить. Но не успела. Он наклонился — медленно, будто спрашивал разрешения, — и поцеловал её. Не так, как Блад. Не с требовательностью. Этот поцелуй был молитвой. Признанием, которое живёт в тени годы и высвобождается лишь единожды. Его губы были горячими. Его руки — уверенными. Его страсть — сдержанной, но яростной, и она ощутила, как в сердце разгорается пламя; пламя, пробудившее в ней желание, что требовало лишь его прикосновений. И Вера ответила. Потому что ее тело желало его. Потому что душа давно знала этот огонь. Потому что любовь к этому мужчине была другой — глубокой, как ночь.  Как та тайна, что скрывается лишь во тьме и видна лишь благодаря свету. Но когда они отстранились… Её взгляд выдал то, чего она боялась. Замешательство. Страх. И боль от того, что ее сердце делится надвое. — Вера… — тихо прошептал он, – бал скоро начнется… Она отстранилась, чтобы заглянуть в его глаза. Она знала этот блеск, что прятался в небесном оттенке его радужки; знала, что он значит. Его рука осторожно, точно спрашивая ее разрешения, скользнула вниз - туда, где прятался очаг ее желания. – Мы успеем, – сорвалось с ее губ, и она, улыбнувшись, будто перед ним была верная прислужница самого Дьявола, рассмеялась и, обняв его, прижав к своему телу так, чтобы ощутить его желание нутром, легла на спальное ложе.  То самое, что теперь было огорожено, но обоих не смущал этот дикий для них факт; что им ограждения, когда он может подчинить себе время, а она - его душу?