Ожерелье королевы

Последняя нота прозвучала, как приговор, и Вера вдруг поняла, что ошибалась — в своей уверенности, что она может бросить вызов этой эпохе; в выборе любви, когда понимала, что никто из этих мужчин не любит её по-настоящему, потому что каждый из них видит в ней лишь то, что ему удобно видеть; и в решении, которое она приняла, когда захотела вернуть Брайана. Её мир в этот миг раскололся на части, и она понимала — он больше никогда не будет прежним. Всё, что она могла, — найти опору в руке супруга, вдыхать его запах, терпкий и сладкий, бьющий в нос и путающий разум, и помнить: помнить все те минуты близости с ним, что так быстро отозвались в её теле жаром. Они ещё стояли друг против друга так близко, что эта близость была смелой даже для танго, хотя музыка закончилась несколькими минутами ранее; гости, глядевшие на них, не смели даже пошевелиться — настолько напряжён был воздух. Казалось, каждая пылинка, каждый вдох, каждый атом в Версале замерли и теперь подчинялись лишь воле внезапно вернувшегося короля — короля, что вернул своему телу былую силу; оттого весь дворец застыл в том самом оцепенении, которое появлялось в душе каждого, кто видел короля-солнце. Версаль узнал своего истинного владельца и, казалось, сделал бы перед ним реверанс, если бы был человеком. Реверанс сделали и гости, когда король отстранился от супруги и выполнил приветственное па. Они, жившие в другую эпоху, не знавшие, каково это — быть подданным автономной власти, вдруг приняли правила игры, словно сами стали частью иммерсивного спектакля либо захотели ею стать, дабы не нарушить то странное ощущение, поселившееся в сердце каждого. Они шептались: «Какой актёр… Старая школа… Невольно хочется склонить голову перед мастерством», — но в глубине души чувствовали: это не игра. Это жизнь. И потому внезапно, как третий звонок после антракта, тихий, едва различимый стук каблуков всё разрушил. Из толпы вышел высокий человек в строгом чёрном костюме; его чуть рыжеватые волосы были уложены назад, бордовый галстук прятался под жилетом, а белая рубашка с накрахмаленным воротником придавала желтоватой коже бледность. Лицо — скорее странное, чем приятное — придавало его облику некоторую отрешённость; длинный зонт, который он держал в руках, завершал картину. Незнакомец словно знал, что его современный облик выделяется из пёстрой толпы гостей в камзолах и кринолинах, и, казалось, не собирался за это извиняться. Где-то в глубине толпы Шерлок Холмс невольно взял за руку Ватсона. — Ты тоже его видишь? — тихо сказал сыщик, не отводя взгляда от незнакомца. Ватсон недоверчиво покосился на Холмса. — Твоего брата, Майкрофта? Да. А почему ты спрашиваешь? — Неважно, — небрежно бросил Холмс. — Важно то, зачем он здесь… Шерлок всё ещё держал Ватсона за руку — неосознанно, почти машинально, — когда рядом с ними остановились двое мужчин, не нуждавшихся в представлении. Холмс, взглянув на Блада и лорда Уильямса, даже не кивнул в ответ на их появление. Они не встали плечом к плечу и не нарушили границ друг друга: между ними оставалось расстояние, точно между дуэлянтами, которые уже мысленно отмеряли шаги для выстрела. Блад не стал кланяться; он лишь едва заметно склонил голову — как моряк, признающий равного, но не склонный к церемониям. Этот жест как нельзя лучше подходил его внешности; к острым высоким скулам, к покатому лбу, обрамленному прядями почти иссиня-черных волос; к глазам, все также прятавшим в себе все цвета морей и океанов, но теперь - уставшим, точно пират, который прятался в глубине его души, понял: едва ли когда-нибудь вновь будет удовлетворена его тяга к свободе. Лорд Уильямс всё же поклонился — коротко, без излишней учтивости, но с той безупречной выверенностью жеста, что выдавала человека, привыкшего к правилам. Его лицо было спокойным, почти светлым; и это спокойствие пугало сильнее гнева, отчего его прямые, правильные черты лица казались не прекрасными, а пугающими. — Господа, — произнёс он, — мы поставлены в положение, когда приличия вынуждены уступить чести. Вам придётся примерить на себя роль секундантов, господа, — голос лорда Уильямса прозвучал сухо. Холмс вскинул бровь. Ватсон чуть отшатнулся, точно ему сообщили пугающую новость. — Немедленно, — добавил англичанин, точно не собирался принимать отказа и уже все решил. Доктор Ватсон подался вперед; — Вы с ума сошли? — жёстким тоном спросил он. — Это двадцать первый век. Версаль, в конце концов. Дворец, не видевший дуэлей с момента восхождения на трон Людовика четырнадцатого. Вы оба — самоубийцы. — Именно поэтому, — ответил лорд Уильямс, словно подтверждая слова Ватсона, — мы просим об этой услуге именно вас. Вы — доктор. А мистер Холмс достаточно хладнокровен, чтобы не допустить ошибок. Шерлок прищурился. Его взгляд скользнул от одного к другому, задержался на руках Блада, сжатых слишком крепко, точно мысленно пират уже сжимал в ладонях револьвер, и вернулся к лорду Уильямсу. Их взгляды столкнулись; англичанин не отводил глаз, точно солдат перед встречей со смертью, и Холмс понял — переубеждать его уже поздно. — Дуэль, — сказал он, словно пробуя слово на вкус. — На глазах у короля, который ненавидит дуэли. Вы безумцы… Он не договорил. Потому что в этот миг воздух изменился. Анжелика подошла так, что никто не услышал её шагов; шорох ее платья был едва заметен, точно внезапное ощущение мурашек по коже, словно между людьми, желавшими сохранить тайну, пролегла тень. Платье маркизы было глубокого синего цвета, тёмного, как ночь, накрывшая своим покрывалом Версаль в эти странные, полные неожиданных поворотов судьбы минуты. Ткань её наряда переливалась, затмевая мерцание свечей, и казалось, что ее фигура не отражает свет, а поглощает его. Блад обернулся первым. Он узнал её мгновенно, и удивление отразилось на его лице слишком явно, чтобы он успел его скрыть. — Маркиза, — произнёс он медленно. — Ваше появление весьма неожиданно. И ваше платье… Синее, чем все океаны. Есть в этом нечто опасное. Как джентльмен, он не избежал случая оставить комплимент. Маркиза, как дама, привыкшая к ним, не упустила случая парировать: – Для вас? Анжелика улыбнулась; в её глазах моментально вспыхнул тот самый блеск, что загорается в глазах женщины, находящейся рядом с мужчиной, который для неё — нечто большее… И Вера, наблюдавшая за сценой издали, заметила это. Она не решалась подойти, но смотрела на появление Анжелики со странным, щемящим беспокойством. Она слишком хорошо знала: появление этой женщины несёт лишь новые авантюры, и с придыханием ждала, какой же крутой поворот принесёт маркиза дю Плесси в её жизнь на этот раз. — Напротив, капитан Блад, — сказала тем временем маркиза мягко. — Моё появление было неизбежно. Я не упускаю из виду моменты, полные тайн и интриг. Она перевела взгляд на лорда Уильямса, затем — туда, где Вера стояла рядом с Людовиком, и, задержав его на Холмсе и докторе Ватсоне, задорно рассмеялась: — Что ж, интересная выходит история. Сыщик, который хотел раскрыть преступление, а нашёл искушение. Король, искавший судьбу, но вернувший любовь. Маркиза неспешно подошла к лорду Уильямсу и, сделав паузу, пристально посмотрела ему в глаза: — Рыцарь, который ждал признания, а нашёл смерть… Переведя взгляд в сторону капитана Блада, она остановилась и сделала изящный, театральный, жеманный реверанс — тот самый, что был её пропуском в мир дворцовых интриг и тайн; тот самый, что заставлял любого терять от неё голову: изгиб её рук, плавный и тонкий, который счёл бы за честь изобразить любой художник; утончённая линия шеи, сводившая с ума и королей, и разбойников; та самая ложбинка, спускавшаяся в вырез корсета, заставлявшая смотреть на неё не только мужчин — с восторгом, — но и женщин — с завистью. Вера видела этот жест. Вера понимала, что делает маркиза. Вера не могла смириться с мыслью, что она всё ещё думает о капитане Бладе — о том, кто лишь час назад молился ей, Вере, точно богине из греческого эпоса, и умолял о прощении. А теперь он, Блад, стоял подле Этой Женщины и смотрел на неё, не отрывая взгляда. И словно в его глазах возрождались блеск и желание к жизни — то, чего не было в них так долго… Вера ненавидела маркизу не за то, что она способна сделать своим любого…. А за то, что она давала мужчинам вкус к жизни. Тогда, когда она — Вера — лишь уничтожала их, поглощая их жизненные силы… Вере было горько смотреть на Анжелику и понимать: это она заставила короля вернуть молодость. Тогда как ей удалось лишь заставить думать его о старости и упадке. Это она - Анжелика - за минуту заставила потухшие глаза Блада вспыхнуть былым огнем - тем, который Вера помнила слишком хорошо, ведь именно так он когда-то смотрел именно на нее, и ни на кого больше… Взяв за руку супруга, Вера не смела приблизиться к ним и потому наблюдала издали. — Это я пробудила в короле желание вернуть супругу, — сказала тем временем маркиза без тени раскаяния. — Вера должна быть с законным мужем. История не терпит вольностей. Блад побледнел; его губы дрогнули — не от ярости, а от разочарования. — А я считал вас своим другом, — сказал он глухо. Анжелика сделала шаг ближе, и её голос стал ниже. — Я больше, чем друг, капитан Блад. Я — ваша судьба. Она положила ладонь ему на плечо — легко, почти невесомо, — и он вздрогнул, словно от ожога. — Прошу вас как женщина, капитан Блад. Отзовите дуэль, — продолжила она.  — Людовик запретил драться. Он не простит эту вольность ни вам, ни лорду Уильямсу. Вера уже сделала выбор. Нет смысла биться за то, что утрачено. Блад посмотрел на неё пристально, словно пытаясь прочитать истину в её синих глазах, и, поджав тонкие губы, делавшие его подбородок острее и крупнее, перевёл взгляд на лорда Уильямса. Тот, словно получив импульс от этого взгляда, заговорил тихо, отрешённо, будто обращаясь не к ним, а к самому себе: — Всё уже решено, маркиза. Назад пути нет. И если мне и положено погибнуть, то от руки женщины, имя которой — Вера. Моя же вера погибла, маркиза. И хотя я благодарен вам за то, что вы когда-то смогли пробудить её во мне… Прошу вас, не вставайте на моём пути. Анжелика побледнела; по её полному ужаса взгляду было понятно — она догадалась, что Брайан всё решил, что он уже стоит одной ногой по ту сторону и оттого так легко разменивался собственной жизнью. — Должен же быть способ всё остановить… — прошептала она. Вера смотрела, как Анжелика говорит с Бладом; как она смотрит на Брайана; как Брайан что-то шепчет ей в ответ и как тепло мерцает в его голубых глазах — то самое, что Вера знала в моменты их близости. Неужели и он пал жертвой очарования маркизы? Тогда — давно, в те дни, когда Веры ещё не было в его жизни? Девушка поняла это как аксиому, не требующую доказательств. Ревность вспыхнула внезапно, остро, почти унизительно. Она поняла — увы, слишком поздно, — что запуталась не только в мужчинах, но и в себе; что ни один из них не принадлежит ей целиком, и что она — не единственная в их судьбе. Что Эта Женщина всегда будет на шаг впереди. Был ли у нее роман и с Луи, с ее Луи? О, Вера в этом даже не сомневалась. И оттого злость поднималась в ней, подобно урагану, который она едва ли сдерживала- злость не к Этой Женщине, а к тому, что она считала себя выше нее… Но слишком поздно поняла: все наоборот. — Вы весьма неразборчивы в связях, маркиза, — бросил Блад ей вслед, не повышая голоса. Она остановилась, не оборачиваясь. — Вы заблуждаетесь, капитан Блад, — ответила она спокойно, без привычного ей кокетства. — Если бы я была неразборчива, мой путь не привёл бы меня к вам. Вера не выдержала.  Она слишком долго терпела издевательства судьбы и эпохи над ней; слишком долго подстраивалась под ожидания других людей.  Резко развернувшись к Людовику, она почти прорычала: – Ну, что вы смотрите? Они убьют друг друга, сделайте хоть что-нибудь! Луи хмыкнул, и его гладкое лицо сморщилось в гримасе; казалось, на мгновение к нему вернулся возраст, и перед ней стоял прежний король; тот, кто не терпит, когда что-то идет не так, как он хочет. – Любовь моя… Вы сделали свой выбор, вернув его. Этот человек всегда был катализатором драмы, хотя, признаться честно, именно это мне в нем и нравилось. Но лорд Уильямс слишком долго копал себе могилу, пытаясь пробраться к вашему сердцу. И сегодня он сделал последний рывок, который, увы - неизбежен… А что до капитана Блада… Вам прекрасно известно, почему я считал его необходимым в нашей жизни. Его таланты в врачебном искусстве, его изобретение, что ломает время - бесценны. По крайней мере, я так считал до поры… Но теперь и в нем нет необходимости. Господин Месмер - человек куда более талантливый и куда более безопасный. По крайней мере потому, что никогда не будет претендовать на ваше сердце. Я устал от того, что мужчины вьются вокруг вас, как мотыльки. В моих интересах - чтобы все закончилось… С наименьшими потерями. Но и обойти вниманием факт, что созданный мною указ о запрете дуэлей был попран - не имею права. Людовик сложил на груди руки и выпрямился, точно тем самым давая понять, что его решение непреклонно.  Он сделал шаг к своей жене - короткий, уверенный, точно теперь он знал - Вера не сможет отказать ему.  И молча протянул ей руку.  – Как вы, верно, знаете, любовь моя, – продолжил он, пристально посмотрев на супругу, – я не терплю дуэлей. Я слишком долго боролся над этим варварским способом доказать свое превосходство над противником… Вера не могла прервать его. Не могла вдохнуть воздух, чтобы заставить слететь с языка те слова, что она хотела озвучить: слова о том, что она не марионетка в его руках; что она жалеет о своем желании, которое привело ее к необратимым последствиям; что она могла бы выбрать его - Луи, спрятаться с ним в Версале, который давно стал для нее чем-то большим, чем просто дворец. Что она помнит его прикосновения и его чувства к ней… Но она не могла выговорить и слова. Вместо этого девушка лишь молча положила свою руку на его руку, и они оба, вместе - как и прежде - сделали несколько шагов вперед. Синхронно. Так, словно каждый из них дышал, подобно единому организму.  И Вера поняла - она не может противиться этому.  – А артефакт, любовь моя, теперь будет принадлежать не мне и не вам. А тому, кто гораздо лучше нас знает это время, и оттого сумеет все вернуть на свои места, – продолжил Людовик тем самым тоном голоса, которым всегда говорил ей: «все будет хорошо».  И, приблизившись к Майкрофту, молча передал ему кровь лорда Уильямса, заточенную в стекло, что искрилось загадочным серебристым сиянием.  Холмс-старший, кивнув ему так, точно Луи был ему старым знакомым, принял артефакт; руки Майкрофта не дрогнули, и лишь перстень на его указательном пальце - медный, простой, с печаткой в виде символа, знакомого многим, минувшего сквозь века и оттого потерявшего свою уникальность, чуть блеснул, будто отозвался на зов крови, что теперь была в руках Самого Правительства.  Лорд Уильямс, увидев это, замер.  И, встретившись взглядом с Правительством, вдруг неожиданно, с уважением, поклонился.  Холмс-старший ответил ему тем же, и в движениях обоих ощущалась сакральность, словно только что оба провели тайное действо, точный смысл которого был знаком лишь обоим. – Я буду секундантом лорда Брайана Эверетта Уильямса, Основателя, – сухо произнес Майкрофт, чуть кивнув англичанину, длинные золотые волосы которого точно засияли, едва колба оказалась в руках старшего брата Шерлока, – это большая честь для меня.  Мир словно застыл.  И лишь едва заметный алый блик в ярко-голубых глазах лорда Уильямса, мелькнувший так быстро, что едва был различим человеческим взглядом, был подтверждением тому, что время не остановилось.