Ожерелье королевы

По толпе пробежался благоговейный шепот. Капитан Блад, заметив оцепенение Веры, шагнул вперед, чтобы вмешаться, но лорд Уильямс остановил его за локоть. – Не стоит. Если Людовик пошел на сделку с самим дьяволом и вернул свою весну ради нее - не стоит. Он зол. Злость короля может уничтожить нас всех… Блад поджал губы; – Не думайте, что его появление отсрочит нашу дуэль. Лорд Уильямс усмехнулся: – О нет… Я жду ее с нетерпением. Вера и король Франции все еще стояли, словно прислушиваясь к музыке, ожидая доли, в которую нужно начать движение. Вера ощущала на талии его руки. Дыхание на своей шее. Его запах, тот самый, что она помнила. Сомнений быть не могло - это не сон, не наваждение, не тень зеркальной галереи. Ей давно следовало начать танец, но сделать первый шаг она смогла не сразу. Вот, собравшись с мыслями, улыбнувшись наблюдающей толпе, она развернулась, и… Воздух словно треснул под напором живой, сильной, неуместной для этого века энергии. Людовик был молод. Слишком молод. Он был таким, каким никогда не был при ней - сияющим, излучающим абсолютную власть, пугающе красивым.  Вера понимала - его лицо в том возрасте, что она помнила, в молодости не могло быть некрасивым. И теперь, перед ней стоял молодой король Франции.  Ее законный супруг. Тот человек, которого она когда-то полюбила другим…  И Вера была в растерянности. Её дыхание сбилось — не от восторга, не от страха, а от ошеломляющего узнавания. Казалось, теперь его тело никогда не знало усталости, но внутри — тот же человек, тот же ум, тот же холодный блеск власти в ореховых глазах с зелеными прожилками, от взгляда которых она когда-то теряла почву под ногами. Вера сделала шаг назад. Ее пальцы дрогнули, будто через них прошёл ток. — Зачем вы сделали это? — выдохнула она.  Ее голос сорвался. Она даже не попыталась скрыть дрожь. Он улыбнулся — медленно, самодовольно, красиво, как умеют улыбаться только те мужчины, которым принадлежит весь мир. — Ради вас, — сказал он. Вера едва заметно отпрянула, потрясённая тем, как он мгновенно подхватил ритм, которого не мог знать. Танго еще не существовало в его времени; оно было чужим, диким, непокорным, музыкой улиц, а не балов. Но он двигался так, будто танец был запечатан в его памяти. И тут Вера вспомнила — молодой Людовик был совершенством движения. Его учителя говорили, что он не учится танцам — он вспоминает их, будто знал ещё до рождения. Он слышал музыку так, как другие слышат собственный пульс. Её паузы были для него дыханием, её ускорения — желанием, её тишина — вызовом. Не было ничего удивительного в том, что, став вновь молодым, он оказался способен уловить манеру танго с такой изощрённой точностью. Ритм подчинялся ему, как подданный королю; женщина — как партнёр в минуэте; а страсть — как сила, которой он владел с первой своей юности. Пожалуй, Вера поняла это слишком поздно: он не изучал танец. Он поглотил его. И сделал своим — с такой же легкостью, как когда-то подчинил себе ее судьбу… — Ради того, чтобы вы вспомнили свою любовь ко мне. Её сердце ёкнуло. Он подошёл слишком близко. Слишком близко для танго, слишком близко для речи, но точно в той дистанции, в которой Людовик всегда разговаривал с ней: как с женщиной, как с женой, как с той, кого он спасал, карал и боготворил одновременно. Он поймал её руку так, будто танго было придворным танцем, прописанным в этикете Версаля. Вера попыталась отдёрнуть ладонь — он не позволил. Пальцы сомкнулись мягко, но требовательно, так, что она не смогла противиться. Так, как раньше… Память тела оказалась предательски точной, ярче любого воспоминания. Она помнила, как он целовал её — медленно, властно, не оставляя ей воздуха. Она помнила, как его ладони держали её в те ночи, когда он был не королём, а мужчиной, который с пугающей страстью любил только её. И сейчас— сейчас в ней вновь вспыхивала забытая страсть к нему, шаг за шагом, нота за нотой. — Луи… — прошептала она. — Да, любовь моя? — и он повёл её в первый шаг, не зная танца, но угадывая каждый её вдох. Ни один из гостей не понял, что произошло, когда они продолжили танец. Они думали — новый акт иммерсивного спектакля; красивая сцена, тщательно отрепетированная. Они не знали, что сцена вышла из-под контроля. Он сделал шаг — осторожный, но правильный. И музыка, которую музыканты играли из-за прихоти Веры, — танго, — будто сама подстроилась под его движение. — Смотрите… — сказал он, и в его свободной руке блеснуло стекло, мерцавшее красным от крови, – вы научились даровать жизнь. Я научился возвращать молодость. Кто мы, если не боги, волею судьбы заключенные в этом мире?  Его голос был низким, срезающим воздух. Вера, вздрогнув, отступила на полшага. Ей казалось невозможным, что он так быстро разгадал ее тайну. Но он понял. Догадался, так как знал ее лучше, чем кто-бы то ни было. И, прознав, что она пыталась бунтовать против его власти - абсолютной, от которой стыла ее кровь в жилах – он просто забрал себе то право, что она опрометчиво считала своим. И дело было не в ревности. Не в том, что она сбежала с другим мужчиной. А в том, что она позволила ему возродиться. Обрела власть над чужой судьбой, подобно королю, что властвует судьбами многих… Но танго продолжалось, точно никакое потрясение не могло остановить этот танец. Его тело помнило музыку, которой он никогда не слышал; тело отвечало на ритм, который даже не был создан в его эпоху. И теперь, вернув силу, он уловил манеру танго с пугающей лёгкостью, будто понял женщину, которую так долго стремился удержать. — Как вы посмели украсть его… Как взломали?! — выдохнула Вера, когда он резко приблизил её к себе, будто требуя признания прямо на танцполе. — О, любовь моя, это было проще, чем соблазнить вас, — мягко, почти ласково произнёс он. — Я слишком хорошо знаю вас, и ответ о числе кода лежал на поверхности… Мне озвучить его? Её дыхание сбилось. Щёки вспыхнули — предательски, ярко. Она поняла: он всё знал. Всё понимал. Она недооценила его — и это была самая страшная, опасная, глупая ее ошибка. Она думала, что сможет забыть его… Но страсть, которую она поклялась оставить в забвении, пробуждалась. И это пугало её сильнее любого шторма, сильнее дуэли, сильнее крови, что вот-вот прольётся. Потому что Вера знала: женщина может сопротивляться врагу, обману, ловушке, даже смерти. Но она бессильна перед тем, кого когда-то любила всем сердцем — и кто вернулся в облике молодого бога. — Пожалуй, сочту ваше молчание как знак согласия, — сказал он, легко ведя её по кругу, будто танец — их общий язык. Её каблук задел паркет — он удержал её за талию, слишком уверенно. — Вы были весьма опрометчивы, выбрав мои числа для сейфа. Четырнадцать и девятнадцать… Кто бы мог подумать, что я оставил столь неизгладимый след в вашем подсознании. Вера хотела вырваться — но не сумела. Танец держал их. Музыка держала. Он держал. — Зачем вы это сделали? — повторила она глухо, почти шёпотом. Но теперь в ее тоне слышалась обреченность. — Ради вас, — повторил он, и в его голосе слышалась власть. Его глаза блестели тем огнём, который она помнила. Тем, что не принадлежал ни молодости, ни старости — только его воле. — Ради того, чтобы вы вспомнили свою любовь ко мне. — Но вы были не таким, когда я вас полюбила, — она покачала головой, чувствуя, как артерия бьётся в горле. — И я полюбила вас не за красоту. Не за молодость… — А за власть, которую я вам дал! — вспыхнул он. — Нет, Луи. Она подняла на него глаза. И впервые — не побоялась его взгляда. — За то, как вы меня любили. Он замер — на долю секунды, почти незаметно для других. Но Вера видела: слова ударили. Не по гордости — по тому единственному уязвимому месту, где он ещё был человеком, а не королем. В сердце. — Вы любили меня так, — продолжила она, — как никогда и никто не любил меня. Вы были мне и отцом, и мужем, и братом. И именно поэтому, Луи…  Мне страшно смотреть на вас сейчас. Он резко втянул воздух, сжал её талию сильнее. — Страшно? Вам? — усмехнулся он. — Я стал тем, кем должен был быть. Я вернул себе молодость. Силу. Власть. Я вернул себя — ради вас. — Вы вернули не себя, Луи, — тихо сказала она. — Вы вернули свое сияние. Он прижал её к себе, двинулся в следующий шаг — сложный, почти опасный. Но тело его слушалось танго, будто он прожил в нём жизнь. Гости восторженно шептались — «Какая игра! Мужчина красив, как бог!» Никто не знал, что актёр — настоящий король. Никто не знал, что танец — их война. Вера почувствовала, как его дыхание коснулось её виска. — Я сделал это, — прошептал он, — чтобы вы вспомнили, кому принадлежите. Она закрыла глаза — на мгновение ей показалось, будто они вновь, по-прежнему, принадлежат лишь друг другу. Что побега не было. Что то время - принадлежит им, и двадцать первый век еще не наступил. Сладкий, коварный обман разума, который грел ее сердце… — Я принадлежу вам, Луи, — тихо сказала она, — и мне стоило сбежать от вас, чтобы понять эту истину. Но теперь все изменилось. Я жду ребенка. Он остановился — резким, идеальным движением. Так останавливаются те, кто владеет пространством. Кто не терпит отказа. Уголок его рта дрогнул — не в улыбке, нет. Это был приступ невидимой боли, взлетающей под кожу, которую ничто не смягчало. Он не отшатнулся — но будто на секунду потерял опору, как человек, который думал, что стоит на мраморе, а вдруг обнаружил под ногами пустоту. — Этот ребенок будет моим. Вне зависимости от того, кто его отец на самом деле. Франции нужен наследник, – сказал жестко он. Слова были сказаны так, словно они резали ему горло изнутри. Но он уже знал. Уже понял. Уже прочёл в её взгляде ответ, который она даже не произнесла. И этого было достаточно, чтобы в его глазах вспыхнул огонь — не яростный, нет. Гораздо хуже. Огонь понимания. Понимания, что мелькнуло в глазах взрослого мужчины, который слишком хорошо знает, что выиграл — не женщину, власть. — Значит… вот почему вы отвернулись от меня, — сказал он почти спокойно. Но спокойствие было обманом — точным, как отточенный клинок. — Вот почему вы заговорили о свободе. О выборе. О независимости. Он чуть наклонил голову — будто разглядывал её заново. Будто видел не Веру, а ту, кто посмел стать судьёй его любви. — Вы хотели сказать мне это раньше? — его голос стал пугающе мягким. — Или ждали, пока я стану… таким? Что ж, я понимаю вас. Стареющий отец - едва ли сможет позаботиться о будущем короле, – голос Людовика сорвался, напоминая о том, что король молод телом, но зрел разумом. Она вздрогнула — не от его близости, а от того, что он почти угадал. — Тогда, — сказал он, — я заставлю вас вспомнить, как вы любили меня.  И прижал её руку к своему сердцу — молодому, сильному, слишком живому. Сердцу, которое билось в такт танго, но ритм этот был не танцевальный — а опасный. Острый, как клинок. Как его слова, которые ударили ее больнее пощечины. Она вздрогнула. Его взгляд стал опасно мягким. — Смотрите, Вера. Я — тот, кого вы любили. И я вернулся. – Вам не нужно заставлять меня вспомнить. Я все помню, – сказала она, и эти слова в ее устах прозвучали, точно древнее заклинание. Музыка стихла. Они остановились. Людовик, осторожно коснувшись ее плеча, посмотрел на нее так, как смотрит учитель на ученика, что составил арифметическую задачу с ошибками. – Луи… – сорвалось с ее губ, и король знал эту интонацию; ту самую, что заставляла его кровь бурлить в жилах, что возвращала его к юности без флюидов Месмера, что заставляла забыть обо всем - о войнах, о казне, о делах государства… – Любовь моя… – прошептал он, и в его глазах замерцали все оттенки леса Фонтебло, где король так любил охотиться. Вера понимала: она сделала круг, как раненая лиса, что бежала по собственным следам, веря, что прячется в лесу, который знает. И лишь теперь увидела — лес принадлежал охотнику. Всегда принадлежал ему. И она тоже. Его рука скользнула к её подбородку, но она уже знала: побег закончился. Людовик нашёл её там, где она спряталась хуже всего — в собственном сердце.