Ожерелье королевы

— Перерыв, господа, - громко объявил Майкрофт, обращаясь к зрителям.  Его голос звучал сухо и сдержанно, как и было положено его натуре, но Холмс, заметив блеск в серых глазах старшего брата, понял - он впервые за всю жизнь видит его таким…  На его лице не дрогнул и мускул.  Его мимика по-прежнему оставалась почти нечитаемой. Все в нем - от идеально накрахмаленного ворота по-канцелярски белой рубашки до блестящих лаковых носков черных ботинок - искрилось от идеальности, которая всю его жизнь - его, «Шерлока-младшего», раздражала до сведенных скул. Но теперь, в этой ситуации, в которой весь сюжет изначально не принадлежал ни одному из братьев, привыкших всегда быть центром событий, Майкрофт явно был растерян и подавлен, хотя не подавал этому виду. Холмс понимал, что его раздражало.  Две женщины - яркие, обе - красивы, точно самая смелая мужская мечта - взяли все в свои руки.  И для него, Майкрофта старшего, олицетворявшего «тайное правительство» вершителя судеб, это было непросто.  Холмс знал - Майкрофт слишком хорошо помнил ту, кто точно также, смело и без оглядки, брала все в свои руки. Майкрофт помнил, как все, чего она касалась, рушилась. Включая и его младшего брата, который когда-то был готов пойти ради этой женщины хоть на край света. Он видел это в глазах брата прямо сейчас - ту самую темную кайму вокруг его аквамариновой радужки, которая появлялась лишь тогда, когда его зрачки расширялись от вброса адреналина в кровь.  А это случалось лишь в двух случаях:  1; младший братец что-то затеял 2; младший братец влюбился, как юнец-первокурсник из Йеля. И Майкрофт Холмс понимал - в этот раз верны оба варианта. И оба потянут его в пропасть, чего допустить было нельзя… Он знал, что брат, упав в эту пропасть, разобьет сердце, и не собирался этого допустить. Воспользовавшись замешательством гостей, которые начали рассыпаться по залу и явно потеряли интерес к столь захватывающему представлению уже спустя минуту, Майкрофт ежесекундно подскочил к брату, и, взяв его за локоть, так крепко, как мог себе позволить на правах старшего, прошептал ему в ухо: — Не смей, Шерлок. Я знаю, что ты задумал. Это не твоя история. Холмс-младший лишь хмыкнул, и Майкрофт стиснул зубы, заметив опасный оскал брата. — Эта женщина не должна вступать в эту дуэль, брат. Ты сам это знаешь. Там только один исход… И ты знаешь, что если она сделает этот шаг, то не будет принадлежать никому из нас. Не нужно быть провидцем, чтобы понять это. Ее ранит любое неосторожное движение шпагой. Она столь неопытна и юна… Майкрофту хватило доли секунды, чтобы все понять. Он мог и не задавать следующий вопрос, но с детства между ними было уговорено: признается тот, кто виноват. Из принципа он не хотел делать вид, будто принимает абсурдный поступок брата. — Что ты сделал? Говори прямо сейчас. Ты знаешь, что мы в эпицентре дела государственной важ… — Опять эта формулировка… — прервал его Холмс на полуслове уставшим тоном, — «дело государственной важности». Какая пошлость. Обезличенная, пустая, серая, как твой костюм, братец. Она живой человек, Майкрофт. Женщина, которая носит под сердцем ребенка. И если ты еще раз скажешь про «дело государственной важности», я ввяжусь в эту чертову дуэль сам, хотя, черт возьми, понятия не имею, как управлять этой шпагой, — Шерлок сделал паузу, точно надеясь, что его речь возымеет на Майкрофта эффект. — Ты украл его. Хронометр. Из-под носа законного владельца, — тихо, точно давно сам по себе разумеющийся факт, сказал Майкрофт. Холмс лишь подмигнул брату: — Позаимствовал. И, поверь мне - в моих руках у него куда больше пользы. Майкрофт не успел возразить. Он даже не успел схватить брата за ткань его пиджака, прежде чем Холмс младший испарился на его глазах, точно его никогда и не было. Зеркала Версаля мрачнеющими бликами выхватили темный силуэт Майкрофта старшего, который выделялся из пестрой толпы гостей, точно незыблемая константа реальности. — Что ж, братец. Ты снова выбрал Эту Женщину, — хмыкнул Майкрофт себе под нос, поймав на себе взгляд Веры, которая в суматохе толпы едва ли успела заметить исчезновение его младшего брата. Воздух в галерее застыл, наэлектризованный до предела. Анжелика уже была готова к дуэли и взгляд ее синих глаз горел холодным, но обжигающим пламенем, а Вера, бледная, но решительная, уже чувствовала, как под сердцем тяжелеет страх. Шерлок не стал ждать.  Он не был мушкетером, он был игроком, который ненавидел проигрывать, и сейчас на кону была единственная фигура, которую он не мог позволить себе потерять. — Простите, мадам, но дуэль отменяется по техническим причинам, — голос Холмса прорезал тишину, как скальпель. Прежде чем Блад успел коснуться эфеса, прежде чем Людовик успел отдать приказ, Шерлок рванулся вперед.  Его движения были лишены изящества ушедшего века, в них была ломаная, хищная динамика современного Лондона. Он перехватил Веру за талию, прижимая её к себе так крепко, что она почувствовала жесткую ткань его современного пиджака, пахнущую реагентами и холодным ветром Бейкер-стрит. — Шерлок, что вы... — только и успела выдохнуть она, но он уже активировал хронометр. Медный корпус прибора в его руке вспыхнул ядовитым оранжевым светом. Зеркала Версаля на мгновение отразили не золото и свечи, а серую хмарь Темзы. Майкрофт медленно закрыл глаза, словно не в силах видеть этот позор.  — Мой брат - идиот, — тихо сказал он, с виноватым видом разведя руками перед ошарашенными свидетелями произошедшего. — Влюбленный, феерический идиот. *** Все вокруг схлопнулось. Блеск золота сменился запахом пыли, старой бумаги и немытого фарфора. Пространство вне времени напоминало падение в ледяную бездну — легкие сдавило, в ушах зазвенело так сильно, что звук разбиваемого воздуха показался лишь тихим щелчком. Вера не успела вскрикнуть. Она почувствовала только, как сильные, почти болезненно сжатые пальцы впились в ребра сквозь алый атлас. Мгновение — и вместо золотого сияния Версаля в глаза ударил серый, пыльный полумрак. Жесткий ворс ковра обжег голые колени. Она рухнула, запутавшись в тяжелых подолах, придавливаемая сверху весом мужского тела. Шерлок навалился на нее всей массой, выбивая из груди остатки кислорода. Четкие удары его сердца она ощущала спиной, сквозь плотную ткань корсета — удары были глухими и сбивчивыми, точно дыхание загнанного зверя,, и проникали вибрацией ей под кожу, где просачивались в легкие, а оттуда раздавались эхом в ее собственном сердце, заставляя его биться в унисон с этим безумным ритмом. От Холмса пахло не пудрой и цветочным флером Версальских вельмож, а чем-то резким: едким табаком, озоном и тем самым одеколоном из вагона поезда, который она отчего-то, сама этому удивляясь, запомнила.  Холодным, как сталь. Режущим рецепторы, как лезвие шпаги. Терпким, отчего закружилась голова, но Вера сделала глубокий выдох, желая прогнать это наваждение. Она слишком хорошо знала, что это дурной знак. Она знала, что еще мгновение - и ее броня даст трещину.  Снова.  И она не была готова сделать осечку в третий раз… Его горячее дыхание коснулось шеи. Этот тактильный контакт — слишком интимный, чересчур грубый для «спасения» — заставил её вздрогнуть. — Жива... — выдохнул он прямо в кожу, что дерзко оголял вырез ее корсажа. Голос вибрировал где-то внутри её собственной грудной клетки. Вера замерла. Она ждала, пока мир перестанет вращаться, позволяя Холмсу ощущать каждый её вдох. Теснота корсажа, расшитого стеклярусом, стала невыносимой, но ее тело понимало промелькнувшую между ними обоими - вором и беглянкой - химию быстрее, чем разум. Она медленно развернулась, отчего ее губы оказались в считанных миллиметрах от его уха.  Шерлок застыл, но его пальцы на ее талии непроизвольно сжались крепче. — Вы позволите мне подняться, мистер Холмс? — вопрос прозвучал ровно, без тени ожидаемого испуга.  — Или планируете и дальше использовать меня в качестве… Подушки? Он резко отстранился, словно от удара током.  Холмс поджал под себя ноги, сев на полу, и явно пытаясь вернуть лицу маску бесстрастности, но расширенные зрачки выдавали его с головой. Вера поднималась неспешно. Алая ткань зашуршала, ловя скудный свет завершавшегося лондонского дня. Сотни мелких бусин на груди вспыхнули, отбрасывая на бледные скулы Шерлока кровавые блики. Он завороженно наблюдал, как по коже ползают эти «зайчики» цвета греха и выдержанного вина, превращая его лицо в маску для венецианского карнавала. Она выпрямилась.  Ее взгляд, еще мгновение назад затуманенный шоком — внезапно стал прозрачным и невыносимо острым. Исчезла растерянная гостья, осталась женщина, привыкшая пить яд из золотых кубков. Вера сделала шаг — плавный, бесшумный — и остановилась так близко, что он мог слышать тихий звон стекляруса. — Вы ведь украли меня, верно? — она склонила голову набок, и в глазах заплясали те же искры, что и на его коже.  — Прямо из-под носа у моего мужа, у Лорда Уильямса, у Анжелики и капитана Блада. Как дерзко. И как... Не по-джентльменски. Шерлок молчал. Он понимал, что любые слова сейчас в его речи прозвучат сбивчиво и глупо, и лучше даже не пытаться… Она протянула руку и осторожно поправила его галстук, едва касаясь кончиками пальцев гортани.  Кожа Шерлока была обжигающей.  Вера почувствовала, как он сглотнул. Её улыбка стала мягкой, почти ласковой, но - и она хорошо знала это - выглядела во сто крат опаснее любого гнева. — Скажите, — она понизила тон до доверительного, обволакивающего шепота, наклоняясь так низко, что дыхание опалило его губы.  — Вы из тех, кто самоотверженно спасает слабых, или тех, кто пополняет коллекцию редких артефактов?  Девушка осторожно, едва касаясь, провела пальцем по линии его шеи, касаясь артерии, и это прикосновение отозвалось в его теле такой дрожью, что он не смог воспользоваться паузой и ответить, — Я слишком хорошо знаю вас, мужчин, мистер Шерлок. Я вижу этот взгляд. Хотите разгадать меня... или просто обладать тем, что вам не принадлежит? Рука скользнула выше, к щеке, призрачным касанием. — А может быть, — она задела большим пальцем его нижнюю губу, — вы лишь боитесь, что без меня вам снова станет невыносимо скучно? Холмс перехватил её запястье - осторожно, но цепко, боясь навредить ей, но не желая, чтобы она продолжала мучить его прикосновениями, которые обжигали его кожу желанием, доселе забытым, испытанным лишь единожды при встрече с той, чье имя он слишком долго пытался забыть и оттого никогда не произносил вслух.  Он смотрел на неё, и алые отсветы на его лице казались заревом пожара. — Вы... — он замолчал, и на мгновение маска непроницаемости дала трещину. Голос стал глухим.  — Вы поразительно напоминаете мне одну женщину. Она была единственной, кто сумел обыграть меня на моем же поле. Вера не отвела глаз, мягко высвободив руку из его хватки.  В этом жесте было столько торжествующего превосходства, что Холмс осознал: он привез на Бейкер-стрит свою погибель. — Надеюсь, — произнесла она, отступая и возвращая маску холодной отстраненности, — конец её истории не был слишком печальным. Потому что собственный сюжет я привыкла писать сама. А теперь... скажите хозяйке, что мне нужно умыться. Версальская пыль плохо сочетается с лондонским смогом. И, Шерлок... Шерлок судорожно вздохнул, не успев осознать, как она вновь оказалась рядом. Ее губы накрыли его губы своими — поцелуй был долгим, влажным и лишал последних остатков кислорода. Это мгновение, длившееся, как ему казалось, целую вечность, окончательно заставило его забыть о том, что он, Шерлок Холмс — великий сыщик, гениальный ученый и высокоактивный социопат. — Знаете что я поняла, мистер Холмс? — сказала она, пощадив его легкие и отстранившись. Он молчал, глядя в ее глаза, сизое марево которых не оставляло ему никаких идей для ответа. — За годы моей жизни в Версале я так и не научилась пользоваться шпагой. Какой абсурд. Я самая неправильная попаданка в другой век, — продолжила она, и,  уткнувшись носом в его шею, отчего его обоняние заполнилось сладким шлейфом ее духов, заливисто засмеялась. Звон ее смеха, высокий и задорный, вторил звону стекол в окнах его запыленной квартиры на Бейкер стрит, 221В. В этой тесной квартире, пропахшей табаком и старой бумагой, Версаль казался лишь душным сном, который наконец-то закончился. Тишина была хрупкой, пока её бесцеремонно не разрушил скрип ступеней и звон посуды на лестничной площадке. — Шерлок, дорогой, я вхожу! — голос миссис Хадсон донесся уже из-за самой двери. — У меня свежие синнабоны с корицей. И если вы не заберете их немедленно, я скормлю всё вашему брату. Он уже в прихожей, караулит поднос с таким видом, будто у него только что украли всю Британию! Следом, прямо из коридора, за дверью раздался ледяной, безупречно артикулированный голос Майкрофта — так близко, что Вера невольно вздрогнула: — Шерлок, не делай вид, что тебя нет дома. Я потратил ресурсы трех ведомств, чтобы вышвырнуть этих разъяренных путешественников по эпохам обратно в их сомнительный век, а хронометр пирата объявить собственностью Короны. Блад был зол, как дьявол, и пообещал сделать новый, так что учти - не ровен час, как этот неотесанный ирландец снова появится на пороге. Считай, что эта выпечка — мой личный реванш за потраченные нервы. Живее, я проголодался и не намерен обсуждать государственные тайны через закрытую дверь. Шерлок на мгновение оцепенел. Картина Майкрофта, всерьез требующего репараций в виде булочек, возникла в его сознании так отчетливо, что он не выдержал. Маска холодного аналитика дала трещину, и Холмс коротко, хрипло хохотнул. Этот звук, низкий и непривычный для этих стен, тут же подхватила Вера. Они смеялись долго, до боли в ребрах, почти захлебываясь этой внезапной, абсурдной свободой. Шерлок чувствовал, как вибрация её смеха передается ему, как тают остатки его хваленой отстраненности под натиском этого живого, искреннего шума. Вера запрокинула голову, глядя на него сквозь слезы прорвавшегося веселья, и Холмс понял, что этот момент — когда за дверью ворчит правительство империи, а в его руках дрожит от смеха женщина в алом атласе — и есть самая правильная точка в его жизни. Звон их смеха, высокого и задорного, вторил дребезжанию чашек на подносе за дверью. — Идемте, Вероника, — выдохнул он, когда волна смеха чуть спала, и едва заметно коснулся губами её виска. — Кажется, мой брат проиграл эту партию не только нам, но и кулинарным талантам миссис Хадсон. Вера запрокинула голову, глядя на него сквозь слезы, проступившие на ее глазах впервые не от печали, а от счастья. В этом зыбком полумраке лондонского дня его глаза, чистые и светлые, как незабудки на фарфоре миссис Хадсон, казались не холодным стеклом, а глубоким аквамарином, в котором впервые отражалась она сама — не трофей или загадка, а женщина, которая впервые почувствовала вкус свободы. Она перевела взгляд на ту самую легендарную стену с обоями в викторианских завитках, где чернела рваная дыра от пули — след его скуки, его личного безумия. И именно в этот момент, под ворчание Майкрофта и звон чайных ложек за дверью, Вера вдруг почувствовала, как тяжелый алый атлас перестал тянуть её назад, в прошлое. Глядя на этот нелепый, пропахший табаком хаос, на мужчину, чей ритм сердца всё еще отдавался в её ладонях, она кожей ощутила пугающую и сладкую правду. Версаль был золоченой клеткой, а здесь, среди пыли, реактивов и выстрелов в стену, начиналась ее свобода. Она была дома.