Ожерелье королевы

Гостиная на Бейкер-стрит тонула в сизом табачном дыму, сквозь который едва пробивался рыжий свет камина. Вечерний Лондон за окном задыхался в тяжелом тумане, но внутри квартиры 221B плотность напряжения могла посоперничать с любым смогом. На каминной полке, между запыленными колбами и небрежно пришпиленным к дереву письмом, мерно тикал медный хронометр капитана Блада — маленькое сердце огромного хаоса. Шерлок стоял посреди комнаты, нелепо и величественно растопырив локти. На нем был жюстокор полночного синего цвета, тяжелый от серебряного шитья, которое змеилось по бортам, словно живое. Парча, жесткая и неподатливая, стояла колом, превращая его худощавую фигуру в подобие парадной статуи. — Майкрофт, ты точно разрешаешь мне украсть его? — Шерлок дернул плечом, и по комнате разнесся сухой скрип дорогой ткани. Его пальцы, привыкшие к деликатным реактивам, сейчас безуспешно сражались с крошечной пуговицей на обшлаге, утопающей в облаке алансонского кружева. Майкрофт, расположившийся в кресле напротив, представлял собой зрелище еще более монументальное. Его камзол цвета переспелой сливы был расшит каскадами золотой канители, а пышное жабо подпирало подбородок с такой бескомпромиссностью, что каждое слово давалось ему с трудом. — Шерлок, дорогой мой, я знаю, что ты всё равно это сделаешь, — Майкрофт произнес это на одной ноте, глядя в пространство с ледяным высокомерием. — Я вижу эту мысль в твоем мозгу каждый раз, когда ловлю твой взгляд на её шее. Твой пульс ускоряется на семь ударов в минуту, стоит тебе представить её в этих алмазах. Лучше я буду руководить этой спецоперацией по краже века, чем позволю тебе позорно попасться в руки жандармам из-за того, что ты не смог убежать в этих испанских сабо. Тем более, пока наш добрый доктор Ватсон окучивает свою Мэри, ты совершенно уязвлен и обезоружен. Одиночество делает тебя неосмотрительным. Шерлок наконец бросил попытки застегнуться и в упор посмотрел на брата. В аквамариновой радужке Холмса отразилось оранжевое пламя свечи, придавая его взгляду азартный блеск. Майкрофт хмыкнул: братец собирался совершить глупость. Он знал этот блеск лучше, чем схему Пентагона. — Ладно, братец. Каков план? В этих панталонах невозможно не то что совершить кражу, а просто дышать. Это инженерная пытка. Как они справляли нужду в XVII веке, Майкрофт? Это же уравнение с тремя неизвестными! — Они страдали во имя величия, Шерлок. Как и мы сейчас, — Майкрофт осторожно, стараясь не лопнуть в швах, поднялся. — План прост: Лувр, пять минут до смены караула, ожерелье королевы Вероники. Мы заберем то, что Вера заслужила своим терпением. Поторопись, пока у меня не начался некроз тканей от этой роскоши! *** Пространство схлопнулось с сухим треском. Братья Холмс замерли за тяжелой гобеленовой портьерой, сотканной в эпоху, когда честь еще что-то значила. Пахло воском, пудрой и амбициями. — Налево, — прошептал Шерлок. Он двигался странными, дергаными рывками — жесткая парча камзола полночного синего цвета, расшитая серебряным позументом, превращала его шаг в хищный танец марионетки. Узкие плечи Холмса были зажаты в тиски Версальского этикета, но дедуктивный ум работал с привычной четкостью, игнорируя дискомфорт. Они скользили мимо статуй, точно две тени, заброшенные сюда из другого века. Майкрофт, чей жюстокор цвета переспелой сливы был так густо расшит золотой канителью, что казался броней, двигался с монументальным достоинством. Пышное жабо сияющими от белизны кружевами подпирало его подбородок, заставляя держать голову с тем самым ледяным высокомерием, которое в XVII веке ценилось выше жизни. Шерлок замер у витрины. Щелчок — и в его руках вспыхнуло ожерелье. Алмазные подвески поймали свет луны, рассыпаясь ледяными искрами по тончайшему алансонскому кружеву его манжет. В этой ювелирной избыточности была вся суть Версаля — ослеплять и подавлять. — Изъято в пользу здравого смысла, — прошептал Шерлок, доставая заранее приготовленный короб из черного дерева, обитый внутри красным бархатом. Детектив ценил порядок. Он осторожно опустил алмазы в короб, и в этот миг, когда тяжелое золото коснулось бархата, его взгляд скользнул вверх. Над витриной, в тени арки, висел портрет. В темноте галереи на него смотрели знакомые, живые глаза. Вера. Вероника. Глядя на эту женщину в роскошном, тяжелом платье, Шерлок вдруг понял, какую именно женщину он привез на Бейкер-стрит. Перед ним был не просто редкий артефакт, не просто попаданка, а хищница, которая выживала в золоченой клетке, танцевала на краю пропасти и влюбила в себя самого Короля-Солнце, не позволив себя сломать. В её взгляде на холсте было столько дерзкой силы и благоговейного превосходства, что величайший сыщик современности на мгновение замер, оглушенный этим открытием. Она не была под его ответственностью. Она была его равной. И это было пугающе прекрасно. — Шерлок! — ледяной шепот Майкрофта разрезал тишину. — Хватит благоговеть перед живописью. Если нас поймают, я объявлю это дипломатическим визитом, но тебе придется объяснять королю, почему британский джентльмен лезет в его сокровищницу с набором отмычек. Нажми кнопку, ради всего святого, пока я не лопнул в этом корсетном жилете! *** Майкрофт первым делом сорвал с себя жабо и дрожащими пальцами начал расстегивать жилет, который впивался в ребра не хуже инквизиторских тисков. — Больше никогда. Никакой парчи и никакого Парижа до изобретения липучек. В следующий раз, если тебе захочется сделать подарок женщине, воспользуйся ювелирным магазином на Бонд-стрит. Шерлок не ответил. Он подошел к двери спальни и осторожно оставил на комоде деревянный короб. Вера спала, а ее шея, тонкая и белая, чуть вздымалась от размеренного дыхания. Сыщик хмыкнул, снова представив, как ожерелье ложится на ее кожу и вспыхивает бликами в тон ее глаз… Хлопнувшая снизу дверь отвлекла его от фантазий. — Шерлок! Мэри сказала «да»! Миссис Хадсон, у нас есть шампанское? Братья переглянулись. Майкрофт едва заметно улыбнулся, наконец-то сделав полноценный вдох. — Ватсон… Еще один счастливчик, чтоб его, - раздраженно хмыкнул Майкрофт. Шерлок улыбнулся; реакция брата казалась ему занятной. — Что, «тайное правительство»? Может, и тебе пора бы сменить статус? Майкрофт поджал губы, едва заметно метнув взгляд в сторону ожерелья. — Не в этой жизни. Оставлю статус счастливчика тебе, братец. И пойду доедать синнабоны и пытаться вылезти из этих кюлотов, я в них застрял окончательно. Дверь в гостиной хлопнула, оставив Холмса-младшего наедине со своими мыслями. На комоде, рядом с алым атласом платья, тихо и победно сияли бриллианты королевы Вероники, ожидая пробуждения своей законной хозяйки. — Что ж. Теперь вы дома, — хмыкнул Холмс, и, взяв с полки трубку, с видом человека, совершившего правое дело, сел в кресло-качалку. За окном ложился густой туман, плотным кольцом обволакивая дом на Бейкер стрит, 221В. Но вот, едва выглянувшее солнце - столь редкий гость в этих краях - разбило алыми всполохами серое марево, и, отразившись в оконных стеклах, яркими бликами цвета красных лепестков роз легло на высокие, острые скулы детектива. Шерлок сидел в своем глубоком кресле, утопая в предрассветных тенях гостиной. Его длинные пальцы привычно сжимали трубку, а облако густого дыма лениво плыло к потолку, смешиваясь с туманом за окном. Он выглядел как монументальное изваяние, вытесанное из холодного лондонского камня, — неподвижный, сосредоточенный, погруженный в чертоги разума, где прямо сейчас он сжигал последние мосты, ведущие в Версаль. — Шерлок? - раздался вдруг еще сонный голос Вероники из спальни, — Откуда ты его достал? — Я взял его там, где когда-то ты сияла, любовь моя. Для того, чтобы теперь ты сияла всегда. Холмс медленно поднялся, оставив трубку остывать в пепельнице. Одним плавным, почти звериным движением он пересек гостиную и остановился на пороге спальни, облокотившись плечом о дверной косяк. Он замер, завороженный. Вероника сидела на краю постели, спиной к нему, залитая золотом и багрянцем утренней зари. Она была абсолютно нагой, и её кожа цвета топленого молока, казалось, светилась в этом густом свете. Изгиб спины, хрупкие лопатки, мягкая линия бедер — всё это было пропитано такой первобытной, естественной чувственностью, что на мгновение его легкие отказались функционировать. Он подошел ближе, осторожно и тихо, ловя себя на мысли, что боится спугнуть это наваждение. И лишь тогда, когда его губы коснулись нежной, точно лепестки роз, кожи на ее плече, он понял: он реальна. И она - его. Холмс коснулся её затылка, зарываясь пальцами в копну растрепанных после сна волос, и Вероника с тихим вздохом откинула голову назад, подставляя шею под его обжигающее дыхание. Бриллианты, зажатые между их телами, были холодными, но его кожа под ними пылала. Шерлок скользнул ладонями вниз, очерчивая изгибы её талии, чувствуя, как под его пальцами дрожит каждый нерв. Его движения были лишены клинической точности — в них была жадность человека, который слишком долго голодал. Он развернул её к себе, заставляя встретиться с ним взглядом. В его глазах, обычно напоминающих арктический лед, теперь горел темный, первобытный огонь. Вера обхватила его шею руками, притягивая ближе, и когда их губы наконец встретились, это было похоже на столкновение двух стихий. Поцелуй был глубоким, терпким, со вкусом запретного плода и долгожданного спасения. Ожерелье звякнуло, ударившись о пуговицы его рубашки, но этот звук лишь подстегнул их. Шерлок толкнул её на прохладные простыни, накрывая её своим телом, чувствуя её наготу каждой клеткой. Его руки блуждали по её бедрам, поднимаясь выше, к груди, где мерцающие камни царапали кожу, оставляя розовые следы — метки его дерзости. В этом хаосе из шелка, вихря волос; его - иссиня черных, и ее - пшенично-золотых; и блеска бриллиантов, рассыпавшегося всеми оттенками рассвета по лицу Шерлока, Вероника выгнулась ему навстречу, впиваясь ногтями в его спину. Она была его королевой, его погибелью и его единственной истиной. И когда они стали единым целым, резким и уверенным движением, мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Не было больше ни Майкрофта, ни Версаля, ни хронометров — только её прерывистое дыхание на его губах и ослепительный блеск камней, рассыпавшихся по подушке. Бриллианты королевы Вероники вспыхнули в лучах лондонского рассвета в последний раз, прежде чем тени спальни окончательно скрыли их в своем порочном, но бесконечном «сейчас».