Я бы горевал по тебе

***

Эннону казалось, что его мир рухнул — разбился как старое зеркало, и теперь острые и мелкие осколки вонзались прямо в его душу, когда он едва мог вдохнуть гадкий дым от горящей церкви, с ужасом понимая, что его господин остался внутри. Его словно бы парализовало, пока он наблюдал за тем, как его мир, его всё, горит у него на глазах — языки пламени так яростно и быстро сметали все на своем пути под музыку органа, что доносилась откуда-то глубоко изнутри горящей церкви, что Эннон не мог дышать. Опуститься на одно колено и поклониться этому акту самопожертвования своего господина, которого он не мог понять сейчас, но который разрывал его сердце и душу в клочья, казалось просто жизненно необходимым — отдать свою честь и дань происходящему, когда самому мужчине казалось, что он горит вместе со своим господином, хотя это было не так. Эннону сложно это понять, для него это все произошло слишком быстро — он оставался с эльхами, никого не впускал в церковь, как ему и было приказано, а в миг, когда Жельф и Рунбора покинули церковь, когда раздалась музыка органа, и она вспыхнула, Эннон не успел сделать ничего, за что не мог себя не корить. Он видел, как под музыку органа над крышей церкви освобождаются души, погибших здесь, и это зрелище, наряду с горящим в несколько метрах зданием, и осознанием того, что Ларгон остался внутри, было невыносимым для него. Конечно, Эннон видел вещи куда хуже того, что открылась его взору, он сам лишал жизни людей и других существ — по приказу господ или же для собственной самообороны, это не так важно, он уже был наблюдателем в нескольких карательных обрядах, и все же это зрелище выбивалось из всего того, что он знал, в первую очередь от осознания, что Ларгон горел внутри церкви живьем. Эннон глубоко дышал, стараясь прийти хоть немного в себя или хотя бы держать себя в сознании — разум абсолютно помутился, гарь забивала нос и легкие, вмиг навалившаяся слабость мешала здраво мыслить, как и внезапный жар с бегающими перед глазами точками, которые делали и так ужасающую картину, похожую на кошмар. Эннон не мог избавить себя от мысли, что в этом есть его вина — он ничего не сделал, чтобы спасти Ларгона, он ведь мог помочь ему, вероятно, — он бы на самом деле сделал бы что угодно, он бы принес себя в жертву, если именно этого требовала ситуация, но не позволил бы умереть своему господину, а на деле выходит, что он ничем не смог помочь и стал лишь бесполезным бременем для него, и думать ни о чем другом сейчас не получалось. Грохот балок и камней, треск пламени, пожирающего здание, и эта невыносимая игра органа, как последний удар под дых для его и так хрупкого состояния сейчас — он не знал, о чем и думать, ему хотелось забыть о здравом смысле и вбежать в церковь, вытащить Ларгона оттуда — пусть обгоревшего, пусть раненого или задыхающегося от дыма, но живого, пусть даже ценой своей собственной жизни — он ведь мог сделать что угодно, что могло бы его спасти или хотя бы попытаться, но он не мог пошевелить и пальцем. Это ужасающее чувство беспомощности и бесполезности поглощало его все сильнее, пока он наблюдал за быстро догорающим зданием, что вспыхнуло как спичка и также быстро погасло, и наблюдать за этим с осознанием того, что человек, которому ты был верен и предан, которым ты искренне дорожил, и с которым ты прошел так много за эти двадцать лет, сейчас горит там, пока ты за этим просто наблюдаешь, невыносимо. Его сердце обливается кровью, пока каждая клеточка его тела пылает виной и стыдом, ведь он должен был остаться с ним — Эннон должен был его защитить, он буквально оруженосец Ларгона, это его работа и забота, так, почему? Почему он не может пошевелиться, почему еще тогда не мог ослушаться приказа остаться с эльхами, заботясь о том, чтобы никто не вошел в церковь, почему все должно закончиться здесь? Эннон чувствует, как натянутая струна из боли и отчаяния все же лопается в нем, оставляя лишь бесконечные вопросы и невыносимую боль, похожую на ту, если бы ему дробили все кости одновременно и живьем бы сдирали с него кожу — он не имеет понятия, как жить без Ларгона, они путешествовали бок о бок последние двадцать лет, Эннон привязался к своему господину на таком глубинном уровне, что когда у него отобрали его, ему казалось, что умер и он сам. С его побледневшего лица стекал холодный пот, пока он глубоко дышал, слыша лишь оглушающее биение собственного сердца и треск пламени, пока игра органа не оборвалась, а последняя горящая балка и камни с верха церкви, как и ее крыша, не обвалились, потушив огонь, и оставив их всех лишь перед дотлевающими обломками некогда величественного здания. Он не знает, сколько еще стоял на коленях, казалось, что вечность — он не мог оторвать взгляда от того, что произошло, он не мог это никак принять или осознать в полной мере, все это казалось таким нереальным, что Эннон, сам не замечая, как начал молиться о том, чтобы это был просто кошмарный сон. Ларгон давно приучил его к тому, чтобы не молиться попусту и не тревожить Высшего по мелочам, но для Эннона это была далеко не мелочь — Ларгон был для него всем, всем его миром и смыслом жизни, тем, ради кого Эннон, не раздумывая, отдаст жизнь или отправится вслед за ним, и для Эннона молитва имела смысл, пусть Ларгон, вероятно, в привычной своей манере, отчитал бы его за такую глупость. Эннону казалось, что прошла вечность до того, как огонь перестал пожирать обломки, успокоившись под последними каплями дождя, в то время, как боль, отчаяние и решимость Эннона лишь набирала обороты, не в силах угаснуть также просто. Эннон стоял на коленях, не смея все это время отводить взгляда, в то время как единственной его мыслью, постепенно вытесняющей все остальные, была лишь «я должен последовать за ним» — это казалось едино верным решением, которое только укреплялось в его сознании, становясь едва ли не безумной и навязчивой идеей, когда он пытается встать с колен, но тяжелая рука, лежавшая на его плече, словно бы заставляя своим весом оставаться там, где он сейчас, помешала ему это сделать, но не мешала сопротивляться. — Пусти меня, Жельф. — ослабевшим и сломленным, но решительно отчаянным голосом сказал Эннон, стараясь вырваться из цепкой хватки — где-то на переферии сознания есть мысль о том, что любой из его господ гораздо сильнее его и не имеет смысла сопротивляться тому, кому ты даже на четверть не ровня, но сейчас это неважно — сейчас Эннона переполняют различные эмоции — вина, стыд, отчаяние, откровенный ужас и злость. Вина за то, что не был рядом, чтобы помочь, стыд за собственную бесполезность и нерасторопность, отчаяние от одной мысли, что рухнуло все, к чему он привык, он потерял свою семью двадцать лет назад, обрел новую в лице своих господ, но и здесь полностью облажался, не сумев помочь и спасти господина должным образом, откровенный ужас от осознания того, что он почти что позволил своему господину сгореть там, не предприняв даже попытки его оттуда вытащить, а злость от того, что остальные выглядели так…спокойно. Что Жельф, что Рунбора, что Оннон выглядели так, будто наблюдать подобное — в порядке вещей, будто бы это с Энноном что-то не так и он ведет себя неподобающе, но они ведь тоже не попытались его спасти, не попытались отговорить или сделать что-нибудь, что сохранило бы Ларгону жизнь, хотя, может быть и наивно, но Эннон думал, что подобная сила у них есть. Они гораздо сильнее и смелее его, они могли бы вытащить Ларгона оттуда — Жельфу ничего не стоило приподнять его от земли, когда они только встретились, но тогда почему? Почему они просто позволили этому случиться? Должно же быть какое-то объяснение, до которого Эннон, вероятно, никогда не сможет дойти сам, но сама мысль о том, что никто не сделал ничего — даже он сам — чтобы помочь Ларгону, убивала его изнутри, сжирая с той же болью, с которой огонь пожирал тело его господина. — Не-а. — голос Жельфа более, чем расслаблен, он не первый год знаком с Ларгоном, даже не первое десятилетие, поэтому его самопожертвование, пусть и для эльхов, для него, как и для других его братьев, далеко не новость, но реакция Эннона далека от их, что заставляет его даже задуматься, понимает ли Эннон хоть на долю то, что происходит. Конечно, его безграничная преданность и верность Ларгону, как его господину, невероятна, и Жельф уверен, что его брат наслаждается и пользуется этим в полной мере, зная, как ему важны формальности, и все же, искренняя вера Эннона в то, что Ларгон умер и его нынешнее абсолютно нестабильное состояние, требует контроля. О преданности Эннона они знали давно, он ее и не скрывал в целом, будучи всегда уважительным, что к ним, что к их законам, традициям и нормам, а его верность и беспрекословность подчинения приказам Ларгона — сколь бы бессмысленными они не были — вызывала даже какое-никакое уважение, и все же его искреннее неведение о бессмертности Ларгона и искреннее его убеждение в том, что это он виноват в его смерти — у Эннона все эмоции и мысли на лице написаны, он едва ли умел верно их скрывать, — могли привести к проблемам. — Там мой господин… — с отчаянием и слабостью в голосе говорит Эннон, все еще тянясь ближе к разрушенной церкви и пытаясь вырваться из чужой хватки, хотя Жельф держит его крепко, едва ли прилагая усилия к этому, заставляя Эннона от бессилия и собственной беспомощности осесть на колени, переставая на какое-то время сопротивляться, пусть это абсолютно не помогает его состоянию, наоборот, лишь ухудшает его. Жар затапливает его грудную клетку, мешая дыханию, как бы Эннон не старается его восстановить, оно все равно сбивается от каждой новой мысли, он сжимает и разжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони, ощущая, как неприятно прилипает одежда к телу от пота, но единственное, о чем он вообще может думать — «я должен последовать за ним». Эта мысль его не покидала с того момента, как образовалась в его голове, и повторялась как мантра, становясь все громче и громче, усиливая искреннюю веру в то, что это его единственный верный вариант того, как он может искупить свою вину — он должен последовать за Ларгоном и быть в загробном мире вместе с ним. Эта мысль, кажется, настолько затуманивает ему разум, когда он прикрывает глаза от бессилия, надеясь, что это хоть немного поможет, что он не замечает жжения в запястье, где всего на несколько секунд легким золотистым светом отдает его метка, когда он, даже не дожидаясь того, что Жельф ослабит хватку на его плече, приподнимается, отмахиваясь от его руки и с силой ударяя его под ребра. Пусть едва ли его силы креста хватает на то, чтобы причинить Жельфу реальную боль, чего Эннон на самом деле даже не хотел, действуя на эмоциях, а заставляет мужчину лишь отступить на несколько шагов от неожиданного удара, этого времени достаточно, чтобы Эннон смог подняться и сделать несколько резких, уверенных и быстрых шаговв сторону церкви, опьяненный своей мыслью, прежде чем все его планы достаточно резко прерывает Оннон. Оннон не церемонится, хватая его за шею и приподнимая над землей с такой легкостью, которая еще раз напоминает Эннону о разрыве в их силах, перекрывая ему доступ к кислороду и заставляя инстинктивно схватить его за руку, пытаясь ее поцарапать и причинить боль, только бы его отпустили и не задушили — Оннон смотрит на него с яростью, хотя, оно и понятно, Эннон ведь причинил боль его брату, а зная привязанность этого мужчины к своим братьям, странно было бы ожидать от него другой реакции. Только вот даже это едва ли сбавляет чувства Эннона, который даже сейчас хочет всеми силами вырваться, чтобы сделать то, что считает правильным, поэтому продолжает бороться, пусть уже почти что хрипит, едва ли не видя перед собой лишь тьму, но пока что все ограничивается размытыми черными точками перед взором. Он уже почти теряет сознание, когда Оннон все же отпускает его, но лишь тогда, когда Эвилия подбегает к нему, нахмурившись, и легко пинает чужую ногу, заставляя отпустить того, кто провел с ней последние пару недель и заботился о ней, почти как о дочери. Эннон, вновь получив доступ к кислороду и упав на колени, когда Оннон его просто и без церемоний отпустил, какое-то время откашливается, стараясь справится с бушующей внутри него яростью и несправедливостью ко всему происходящему. Он не понимал, почему они не дают ему сделать то, что он хочет и совершенно не понимал их спокойствия во всем этом — разве они не должны горевать по Ларгону также, как горюет он? Почему они так спокойны, почему ведут себя так, будто это в порядке вещей? — Неплохо он тебя приложил. — складывая руки на груди, легко качая головой, мягко произнес Рунбора, наблюдая за Энноном — то, что он нестабилен, видно с первого взгляда, особенно тем, кто давно его знает, потому что, будь Эннон в себе, он бы никогда в жизни бы себе не позволил замахнуться на одного из своих братьев. Эннон, вероятно, искренне уверен в том, что Ларгон умер, а они не дают ему попрощаться или последовать за ним — зная Эннона и его преданность, читать его становится легко, да и то, с каким отчаянием он говорил, уверенный в том, что он потерял своего господина, с которым провел последние десятилетия — почти наталкивает на грустную улыбку, коей матери обычно одаривают недалеких детей. — Ох, брат, не зря он оруженосец Ларгона. — посмеиваясь, отвечает Жельф, потягиваясь и отмечая это с легкостью, даже не соврав, — немудрено, что оруженосцы зачастую становятся отражением своих господ, и пусть Эннон пока что плох в понимании каких-то вещей, о которых ему стоило бы знать, это не так уж страшно, да и сила его креста была больно уж импульсивной, да и то, что Эннон сам не ожидал такого эффекта, говорило о многом. — Ага, только силы плохо контролирует, да и эмоции также. — Рунбора добродушно закатывает глаза, наблюдая за тем, как Эннона слегка трясет — он и до этого выглядел не очень, мягко говоря, едва с колен на землю не валясь в обморок, а теперь это и вовсе походило на что-то истерическое, хотя, Эннон может и был импульсивным порой, но точно не истеричкой. Хотя, он сейчас явно близок к этому состоянию, и Рунбора в какой-то степени даже может понять его — если Ларгон не рассказал ему о своем бессмертии, а Эннон вполне мог воспринять его титул как что-то более абстрактное, то он может понять, почему мужчина так горюет, и все же, следовало бы привести его в чувства до того, как он сделает или скажет что-то, о чем позже может пожалеть. — Почему? Почему, ироды? Мой господин… — Эннон повышает тон лишь на середине, не отдавая себе отчета в своих словах — он погружен в свое горе и отчаяние, похожее на то, которое окутывало его, когда он потерял жену и дочь — Ларгон за эти годы давно стал ему чуть больше, чем господином — Эннон испытывал к нему столь глубокое уважение и привязанность, едва не перешагивающее за грань товарищества и братства, в чем он себе никогда не признается, да и не задумывался он никогда о таких вещах, поэтому его тоска по Ларгону была столь сильна, что ныла каждая клеточка его тела. — Эннон, ты с нами, сколько? Лет двадцать? Ты серьезно думаешь, что если бы брату нашему грозила опасность, то мы бы просто стояли и смотрели? — Рунбора выдыхает, пропуская оскорбление мимо ушей, подходя к нему на несколько шагов ближе и наклоняя голову на минуту ровно так, чтобы увидеть всю боль и тоску, что так явно написана на чужом лице, и Эннона становится даже искренне жаль — он так явно и искреннее утопает в своем горе по Ларгону, что, как бы он не утонул, но Рунбора старается направить мысли Эннона не в сторону гнева на них или собственного отчаяния, а посмотреть на это с логической точки зрения. Эннон ведь знает их и их принципы — их братство им дороже всего и они никогда бы не бросили никого из ордена умирать, тем более Ларгона, который их вырастил. — А ему вообще опасность может грозить? — почесав затылок, наблюдая за происходящим, видя тот намек на осмысление, промелькнувший в чужих карих глазах, пусть он быстро скрылся вновь за горечью утраты, спросил Жельф, пусть его вопрос остался без ответа, хотя, он и был скорее риторическим — Ларгон из них самый старший и опытный, да и по силе он уступает лишь Айвену, пусть и дерутся они на равных, их старшой — опытный и умный, рациональный и хитрый, он никогда бы не пошел такое без причины или зная, что не вернется. — Тебе разве Ларгон не рассказывал? — вздыхая на слова брата, вновь переводя взгляд на Эннона, к которому хотя бы начала краска на лицо возвращаться и он не выглядел больше столь бледным и больным, будто в обморок сейчас упадет, тихо спрашивает Рунбора, просто для того, чтобы убедиться в своей догадке, хотя, по чужому поведению, и так понятно было, что Ларгон даже не удосужился сказать ему о том, что не стоит так горевать по нему, когда он умрет. — Что? Вы о чем, господин? — утирая горящие глаза от скопившейся в них влаги, чтобы хоть немного снять напряжение, спрашивает Эннон сдавленным голосом, возвращаясь понемногу в более адекватное состояние — такой вопрос, да и в целом чужое спокойствие могли говорить о том, что Рунбора знал что-то о состоянии Ларгона больше, чем он — это на самом деле объяснило бы и их спокойствие и все, что произошло, но Эннон не задумывался сейчас об этом, ведь в его грудной клетке помимо всех уже присутствующих эмоций появилось еще и чувство тошноты от неопределенности того, что происходит и непонимания происходящего. — Теперь не ирод, а господин… — Рунбора не отвечает на его вопрос, качая головой на то, как резко сменил Эннон тон, пусть это и было предсказуемо — Эннон иногда был импульсивным, как и любой человек, и мог ляпнуть что-то не то, но Рунбора относился к этому куда проще, чем Ларгон, поэтому предпочел не обращать внимания на это, тем более, что Эннон сейчас и сам увидит то, что он имеет ввиду, учитывая, как начинает подниматься ветер. Эннону на секунду показалось, что они оказались в центре смерча — то, насколько резко поднялся ветер вокруг них, но, что удивительно, не сметая все на своем пути, а как будто бы просто окружая местность, и то, что им всем пришлось наблюдать в следующие несколько минут, Эннон не мог даже осознать нормально, потому что это ломало абсолютно все представления о мире. В его представлении люди не могут воскреснуть, но то, что он наблюдал сейчас, не могло не ломать эти устои, когда он наблюдал за внезапно ударившей в центр церкви молнией и тем, как из одного лишь чудом уцелевшего черепа Ларгона, формируется его тело — как формируется скелет, внутренние органы, как все это обтягивается кожей, а после Ларгон выходит к ним, выглядя также, как и всегда, так, будто бы ничего не было, словно бы он не сгорел в этой церкви дотла несколько часов назад. — Как тебе, сука? Твоей силой души я освободил! — обращенный лицом к сгоревшей церкви, от которой остались лишь одни обломки, обращаясь к кому-то свыше, хотя, скорее к тому, кто в Аду должен гнить или еще где-нибудь куда ниже, как и любая другая погань, раскинув руки в стороны, с явной насмешкой спрашивает Ларгон, посмеиваясь над тем, как ему вновь удалось надурить эту тварь, которую он ненавидел всей душой. — Ох, и представляю я ее рожу. — посмеиваясь и оборачиваясь, говорит Ларгон, на секунду приходя в недоумение и замирая, оглядывая открывшуюся его взору картину — вроде бы все были в порядке, все здесь, на месте и явно ждали его воскрешения — хотя, иначе и быть не могло, и все же то, как все они поголовно стояли перед ним на коленях, опустив головы в знак подчинения, немного напрягало — да, Ларгон привык следовать по четко написанным законам, соблюдая все формальности и необходимые меры, но даже это казалось немного слишком, поэтому он вздыхает и, подходя к ним всем ближе, закатывает глаза. — Я тут из себя клоуна строю, а они мне здесь баклаши бьют. — цокнув языком и покачав головой, подходя ближе к ним всем, произнес Ларгон — как бы он не любил подчинение чужих существ, сейчас в этом и правда не было столь сильной необходимости, так что и смысла в этом Ларгон не видел, пусть он не может отрицать, что столь четкое следование формальностям ему льстит — куда лучше хаоса и раздора или неповиновения, и тем не менее, он говорит достаточно строго и серьезно, как раз тем тоном, который не терпит возражений, пусть он едва ли чем-то отличается от его обычного. — Встаньте. — Господин, я думал…вы умерли…но вы выжили — это чудо. — Эннон приходит в себя первым, пусть все еще едва ли может поверить своим глазам — в нем смешались абсолютно все чувства, которые только могли быть, от неверия и непонимания, до искренней радости и восторга, что все обошлось — его господин жив и здоров, он все еще здесь, на этой земле и волноваться не о чем, но его голос немного неуверенный, когда он честно признается в том, что было у него на душе эти несколько часов. Он ведь и правда верил в то, что его господин умер, он желал отправиться за ним, он видел в этом единственный выход, и все же по велению Высшего Ларгон жив и стоит перед ними, так, что же это, ежели не чудо? — Это не чудо, а проклятье, Эннон. — достаточно резко и быстро прерывает его Ларгон, подходя ближе и останавливаясь перед ним всего в нескольких шагах, складывая руки на груди, внимательно оглядывая все то, что происходит, привыкнув к контролю всего, что его окружает — и он не может не заметить немного потрепанный вид Эннона и легкие синяки, едва ли начинающие формироваться на его шее, и насколько он помнит, до его смерти их не было, что не может не напрягать, но, тем не менее, он повторяет приказ, когда он и остальные остаются стоять на коленях. — Встань. — Господин, я…я думал вы. — Эннон старательно избегает этого слова, хотя, может быть просто язык не поворачивается повторить этого вновь — Эннон ощущает себя каким-то слишком потерянным, смущенным и абсолютно непросвященным, словно бы все вокруг знали, что произойдет и лишь он один переживал эту утрату, как собственное, необратимое горе, но прежде чем он успевает договорить или сформулировать, что вообще хочет сказать, Ларгон перебивает его, привычно выдохнув так, будто его уже утомил этот диалог. — Слушать надо было внимательно, меня называют бессмертным не просто так. — едва не закатывая глаза на очередную попытку Эннона объясниться, говорит Ларгон довольно резко и строго, не в силах поверить в то, что его собственный оруженосец считал его какой-то смертной тварью — он ведь рассказывал ему о том, что связан с потусторонним существом, да и Эннон видел, как он с ее помощью общался с мертвым, неужели не сопоставил две эти вещи? Хотя, если так припомнить, то при Энноне Ларгон еще не умирал, так что вполне мог забыть обмолвиться об этом, да и его титул говорит сам за себя, Эннон, безусловно, многого не знает, но, чтобы настолько? Это просто смехотворно, вероятно, Ларгону все же придется когда-то заняться его обучением. — Встаньте, — Ларгон повторяет приказ в третий раз, но запинается на слове, замечая, что не один Эннон продолжает стоять перед ним на коленях, поэтому, оглядев еще пару десятков эльхов и его братьев, что также стоят, склонив головы в знак почтения, он исправляется на множественное число, а после добавляет, чтобы поняли они его окончательно и встали, наконец, на ноги. — Все. Эннон не двигается, несмотря на то, что где-то вдалеке, словно бы сквозь вату, слышит, как многие поднимаются, и все же он остается стоять на коленях, стараясь хотя бы немного осмыслить то, что вообще произошло — нет, безусловно, он рад, что его господин жив, для него это как будто бы тяжелый груз, что он успел возложить на свою душу, упал, едва ли он успел ощутить его тяжесть. Но его гложило беспокойство того, как легко они все относились к этому, даже сам Ларгон — как будто бы это было чем-то в порядке вещей, как будто бы они все переживали это уже множество раз, но Эннон не мог просто взять и выкинуть все те образы горящей церкви и осознания того, что самый дорогой и близкий человек его сердцу сгорел в огне, умирал в муках, пока он не сделал ничего, и эти мысли оглушают его настолько, что он пропускает часть диалога между братьями, стараясь хотя бы немного прийти в себя, потому что биение сердца вновь становится более быстрым, как бы он не пытался отвлечься. — Иглик займется, я уверен, что он уже в курсе. — продолжал говорить Ларгон с Жельфом, проходя мимо Эннона, но обращая мимолетом внимание на его состояние, которое было слегка странным — Эннон и раньше был покорным и почтительным, но Ларгон уже трижды приказал ему встать, поэтому не понимал, почему его оруженосец столь упрямо стоит на коленях, да и взгляд у него такой потерянный и опустошенный, словно бы что-то сильно терзает его душу, но Ларгон понимает, что сейчас не время его допрашивать — есть более важные проблемы, а разговорить его можно и немного позже, пусть сделать это необходимо, но сейчас Ларгон старается перевести диалог в более мирное и нейтральное русло, — Как эльхи? — Господин…для вас это все, что, шутка? — то, насколько будничным и безразличным тоном Ларгон спрашивает об эльхах, вгоняет Эннона в ступор и обращение срывается с его губ тихим, почти отчаянным и надломленным голосом, когда он, поведя рукой, окидывая все то, что произошло, спрашивая более надрывно, не веря, что кто-то может относиться к своей смерти и последующему воскрешению так просто. Да, Ларгон силен, он один из сильнейших людей в ордене, и все же такие события нельзя воспринимать так спокойно — у самого Эннона эмоции и чувства через край льют, он не имеет понятия, как обуздать весь этот вихрь, а его господин ведет себя так, будто бы это обычный день и такое происходит на постоянной основе. — Я думал, что вы оставили этот мир и больше не вернетесь. — Эннон говорит отчаянно, смотря на Ларгона снизу вверх, не понимая, просто будучи не в силах понять и части того, что произошло, а еще того, как Ларгон может так легко относится к этому — может быть это он разводил трагедию на пустом месте, но для Эннона его господин был приоритетом, как и его благополучие и жизнь, так что он не может понять столь явного чужого безразличия, когда на грани слышимости, вновь опуская взгляд в пол, склоняя голову, говорит — так искренне и надломлено, словно бы уже само это признание стоило ему многих сил, но оно лишь было чистым откровением его души. — Я…я хотел за вами. — М-да, при чем так хотел, что я чуть было ребер не лишился. — с улыбкой замечает Жельф, глядя на Эннона, но не вкладывая в эти слова злобы или обвинения — наоборот, Жельф даже рад за рост своего брата, пусть Эннону и правда не стоит полагаться лишь на свои эмоции при ее применении, но, учитывая, что он оруженосец именно столь же своенравного Ларгона, в какой-то степени ему даже простительно, да и любому, кто знаком с Энноном, будет понятно, что он действовал на эмоциях — Эннон ведь искренне верил, что потерял Ларгона, его скорбь и горечь можно понять. — Что? Ты о чем? — резко спрашивает Ларгон, окидывая серьезным взглядом, что Жельфа — на наличие каких-то повреждений, что Эннона, ожидая оправданий или его версии, потому что поверить в то, что они подрались ужасно сложно, во-первых, Эннон был бы с куда большими повреждениями, если не мертв, а во-вторых, что Жельф, что Эннон — спокойные и не действуют без крайней необходимости или приказа, поэтому Ларгону сложно поверить, что произошло подобное, хотя, если Эннон столь искреннне уверовал в его смерть, то, зная его преданность, что-то такое и правда могло произойти, но это у Ларгона пока что не вязалось с фразой Жельфа о том, что он чуть ребер не лишился от удара Эннона. — Это надо было видеть, я и не думал, что ты его силе креста обучил уже — Жельф аж пошатнулся. — Рунбора добавляет это спокойно, складывая руки на груди, когда Ларгон подходит к нему ближе, будучи уверенным в том, что Ларгон все же хоть немного занимался обучением своего оруженосца, да и вряд ли бы без обучения Эннон сделал бы нечто подобное — оруженосцам обязательно нужно обучаться пользоваться силой своего креста, и это требует постоянного контроля, чтобы это не приводило к повреждениям или жертвам. — Я его еще ничему не учил… — непонимающе говорит Ларгон, задумываясь на какое-то время, словно пытаясь понять, в какой момент времени подобное могло произойти в принципе, для него это тоже стало открытием — Эннон едва ли был на часть столь же сильным как кто-либо из них, но он все еще мог постоять за себя и за него, если это было необходимо, поэтому пока что Ларгон отложил его обучение, зная, что время еще есть, но теперь — слышать такое было неожиданно, и приходилось сдерживать себя, чтобы не цокнуть от осознания того, что придется возиться и с обучением Эннона, пусть сейчас это наименьшая из его забот. — Эннон, ты ударил брата? — поворачиваясь на Эннона, переключая внимание на более приоритетную вещь, которая его зацепила, строго спросил Ларгон, пусть и не повышая тона, но ясно давая понять, что, если ответ положительный, а он положительный, то ничего хорошего ждать не стоит, и Эннон об этом знает — он с Ларгоном не первое десятилетие и прекрасно осведомлен о законах, которые Ларгон почти вбивал в его голову, едва не заставив заучить слово в слово, поэтому он даже не удивляется, когда Эннон падает перед ним ниц. — Простите нижайше, ибо грех я совершил — руку на святого поднял. — Эннон понимает, что его может за такое ждать, и извинения в таком случае ему мало чем помогут, даже если он стоит на коленях на мокрой земле, упираясь лбом в нее, но кроме них он предложить ничего не может, а его оправдания о том, что он действовал из благих собственных побуждений и едва ли отдавал себе отчет, лишь усугубят ситуацию, поэтому он даже не пытается оправдываться, буквально ожидая своего приговора. — Не серчай, брат, он так спасти тебя хотел, что даже наперекор нам пошел. — Жельф незаметно вздыхает, обращаясь уже к Ларгону, зная, как тот строг в соблюдении законов и формальностей — для Жельфа в том, что Эннон его единожды оттолкнул, не было ничего ужасного, тем более, его можно было понять, но для Ларгона это было лишь лишним поводом наказать своего оруженосца, чего другие его братья не желали бы, пусть, если бы Ларгон был настроен серьезно, перечить бы не стали. — Это плохо, Жельф, он должен знать, что будет, если на избранника Его руку поднять. — строго говорит Ларгон, пусть и так знает, что Эннон осведомлен об этом — когда-то еще в начале знакомства, он своего оруженосца едва ли не цитировать закон заставлял — так, для профилактики, так что Эннон точно знал о том, какое наказание за какой грех его будет ждать, и все же напоминание не повредит, хоть Эннон и так выглядит сломленным и раскаявшимся, что даже у Ларгона мелькает мысль о том, чтобы ограничиться выговором. И ему приходится тяжело вздохнуть и покачать головой, выслушивая от Оннона с помощью Рунборы про «контроль ярости, чтобы она не затмевала добродетель», прежде чем скинуть руку Оннона со своего плеча, а после, все же, немного подумав, не сказать. — Эннон, встань, пусть братья за тебя и вступились, но знай — еще руку подымешь хоть раз на кого-нибудь из них, то ее же и лишишься — таков закон, оруженосцев он тоже касается. — Да…да, господин, такое никогда не повторится. — Эннон беспокойно переводил взгляд между ними, то ли ища подвоха, то ли скрытую, невысказанную ненависть братьев его к нему, но, вроде бы ничего похожего не находя, вновь кланяется, прижимая руки к груди, обещая это, как своим господам, так и самому себе — он бы и не осмелился бы вновь поднять на кого-то из них руку, и он надеется, что больше не поддастся эмоциям настолько, чтобы они затмили его разум вновь.

***

— Господин. — Эннон не то, чтобы удивляется, когда вновь встречает Ларгона через час или около того, в лесу, где он с остальными эльхами и братьями таскали деревья и хворост для поминального костра, но все же странно видеть его, да еще и спустя столь короткое время, да и неловко немного попадаться ему на глаза, но Эннон отбрасывает какие-либо чувства в сторону, потому что он — его личный оруженосец в первую очередь, а о правильности собственных поступков он может подумать и позже. — Пойдем, мне нужно поговорить с тобой кое о чем. — Ларгон говорит это без сомнений или раздумий — да, он сказал Рунборе, что пойдет и встретит гостей, которые уже скоро будут здесь, но у него еще есть время на то, чтобы прояснить хотя бы часть отношений между ним и Энноном — Ларгон давно привык, что ему нужно все чуть ли не разжевывать, и все же он делал это редко, да и обучением его едва ли занимался, и вот к чему это привело, и если недопониманий или секретов или просто невежества его оруженосца станет больше, чем сейчас, то все будет лишь хуже. Сейчас в первую очередь важно прояснить для Эннона базовые вещи, касающиеся их отношений и места Эннона, а все остальное он сможет объяснить ему потом по пути, когда они начнут путешествие до безопасного места эльхов. Эннон не сопротивляется когда они отходят немного дальше, как он понял, чтобы никто лишний не подслушал их диалог и, если честно, Эннон перебирает все причины, которые у Ларгона есть, чтобы его наказать — все свои слова или действия, которые могут привести к ссоре, потому что достаточно расплывчатые слова о том, что им нужно поговорить, всегда напрягали, особенно сейчас, после того, как Эннон поднял руку на брата и абсолютно провалился в каких-то базовых вещах вроде бессмертия Ларгона. Эннон заметно нервничает, наблюдая за чужими жестами и выражением лица, потому что иногда это помогало ему понять хотя бы в какое русло пойдет диалог, и все же он старается дышать глубоко и размерено — ему не хочется сейчас вновь погружаться в панику на ровном месте, да и это не лучшее время, учитывая, как любит говорить Ларгон, из-за чего приходится в основном концентрироваться на слухе. — Ты прости меня, Эннон, это не полностью твоя вина — если бы я уделял должное внимание твоему образованию, ты бы знал о такой простой вещи, как мое бессмертие. — немного помолчав, наслаждаясь тишиной в более отдаленной части леса, до куда пока никто не дошел за дровами, говорит Ларгон, замечая, как Эннон несколько раз осоловело моргает, ведь это было явно не тем, что он ожидал услышать от него — Ларгон не извинялся, ему это было не нужно, он действовал по воле Высшего и собственным убеждениям, которые сомнениям не подвергались, поэтому так странно было слышать слова «прости» из его уст. И все же Ларгон понимал, что это необходимо — пусть Эннон уже взрослый и не нуждается в утешениях, словно дитя, и достаточно морально зрелый, чтобы самостоятельно справиться с такой нагрузкой, Ларгон все еще несет за него ответственность, и ему не нужно, чтобы его оруженосец погружался в самобичевание за то, в чем его вина лишь частична. — Ты не должен корить себя за то, что не смог как-то мне помочь тогда — это был мой выбор и мое решение, ты не должен его оспаривать. — Ларгон говорит серьезно и строго, чтобы до Эннона точно дошло, внимательно наблюдая за переменами эмоций на чужом лице, чтобы точно быть уверенным в том, что смысл слов до него дошел — Эннон часто говорил, что «понял» или «будет исполнено» или любая другая вариация положительного ответа, пусть это не всегда было правдой, но сейчас Ларгону было важно, чтобы он понимал это — нет вины Эннона в том, что он не пришел ему на помощь, когда он умирал, по той причине, что это изначально был план Ларгона, и Эннон не должен себя за это корить. — Да, господин, конечно. — Эннон кивает и слегка склоняется в поклоне, предполагая, что этот диалог закончен — обычно в таких случаях, хотя, едва ли Эннон помнит, когда господин извинялся перед ним, не иначе, как очередное чудо, Ларгон был немногословен и после коротких фраз, отпускал его, чтобы Эннон вернулся к своим обязанностям, но Эннон, вероятно, где-то просчитался, потому что он слышит усталый вздох Ларгона, прежде чем он продолжает. — Вероятно, мне следовало быть с тобой более честным. — Ларгон качает головой, видя, что Эннон уже собирается закончить разговор, и не может поверить — это в нем такое искреннее убеждение, что Ларгон больше трех слов об извинениях сказать не может, или он правда сам такое впечатление сформировал о себе? Хотя, сейчас это не имеет значения, первостепенная задача — донести свою мысль кристально ясно, и, раз уж на словах Эннон, как персона чувствительная, понимает худо, может быть на более физическом уровне поймет чуть лучше — эта мысль заставляет Ларгона тяжело вздохнуть и протянуть свою руку ближе к Эннону, чтобы тот мог ее взять, сжимая и разжимая пальцы несколько раз, намекая, что он должен сделать, прежде чем сказать. — Дай свою руку. Эннона это предложение напрягает, ведь, насколько он помнил, Ларгон не очень любит чужие прикосновения и сам их инициирует очень редко, в основном чтобы обнять братьев после долгой разлуки, так что такое предложение и правда вызывает вопросы и какое-то время Эннон ищет в чужих глазах подвох или намек на то, что это проверка какая-то, прежде чем вздохнуть и исполнить приказ, аккуратно подводя свою руку над чужой, но все еще не касаясь до последнего момента. Эта медлительность Ларгона даже раздражает, пусть он едва ли это показывает — Эннон иногда вел себя робко рядом с ними, но все же это было из уважения или разницы в статусах — по крайней мере он на это надеялся, ведь все же, каким бы строгим он не был, ему не хотелось подчинения из чистого страха или ужаса, а Эннон сейчас походил именно на того, кто подчиняется из страха, что за неподчинение будет еще хуже, и эта мысль почему-то больно ударяет по самолюбию, когда он сам берет мужчину за запястье и подтягивает к себе ближе, заставляя Эннона подступить к нему на несколько шагов вперед, пока он едва ли грудью в его собственную не упрется, в то время как ладонь Эннона с помощью чужой руки, что направляет ее, оказывается на груди Ларгона ровно там, где бьется сердце. — Я не оставлю тебя без видимой на той причины — и пока бьется мое сердце можешь быть уверен в этом. Я могу за себя постоять и пусть тебе трудно это понять, вернуться с того света тоже могу, так что не нужно следовать за мной сразу, когда видишь мой труп, понял? — Ларгон внимательно наблюдает за тем, как моментально сменяются эмоции в чужих глазах и ему хочется верить, что это хороший знак — да, Эннон неловко замирает и ведет себя скорее как животное дикое, не привыкшее к прикосновениям, но его глаза, что сначала выражали непонимание и даже страх, сейчас меняются на осмысление чужих слов, и то, что Эннон под своей ладонью ощущает чужое сердцебиение, усиливает эффект. Ларгон дает ему достаточно времени. чтобы подумать, все взвесить и осознать — он видит, как Эннон сначала немного хмурится, глядя на собственную руку на его груди, прежде чем скрестить его жест и слова, и прийти к нужному выводу, и только тогда, когда Ларгон видит проблеск искреннего понимания в чужих глазах, он продолжает. — Не смей убивать себя — это приказ. И вообще, что мне, по-твоему, делать после возрождения, если ты умрешь? — закатывая глаза, серьезно спрашивает Ларгон, вновь припоминая Эннону его же слова — это, конечно, уровень высшей преданности — последовать за господином после его смерти, но все же глупый и неразумный ход, основанный лишь на собственной скорби, и Ларгону страшно даже на секунду подумать, что было бы, не останови этого импульсивного юнца его братья — а если бы Эннон правда отправился бы за ним? Эннон ведь не бессмертный и вернуть его было бы такой морокой, если бы вообще было бы возможным — Ларгон искренне не хочет представлять, что произошло бы, если бы Эннон и вправду умер и теперь, вероятно, он может даже понять своего оруженосца и его поведение. Ларгон не хочет этого признавать, тем более вслух, но он привязался к Эннону столь же сильно — невозможно просто игнорировать того, с кем ты путешествуешь и работаешь уже двадцать лет, так что, может быть, дело привычки, а может быть, дело привязанности к Эннону, это не так важно, но этот самый страх, спрятанный где-то в глубине него, потерять Эннона в один миг, заставляет его сейчас проговаривать очевидные вещи. Ларгон до этого даже не задумывался о том, что преданность Эннона ему настолько глубока, он не задумывался о том, что тот может не догадываться о его бессмертии, и, фактически, если бы Эннона не остановили, он бы и правда покончил с собой, отправившись вслед за ним — и одна только эта мысль заставляет его тело холодеть изнутри. — Думаешь, я хотел бы твоей смерти? — неосознанно сильнее сжимая чужое запястье в свое руке, также строго спрашивает Ларгон, внимательно глядя на Эннона своими холодными и темными голубыми глазами сверху вниз, подмечая каждую эмоцию неуверенности и страха, подмечая каждое мимолетное отведение глаз в сторону и то, как он поджимает губы, словно бы подбирая верный ответ, разгадывая то, что он хочет услышать, как самую сложную загадку, только вот Ларгон не хочет его ответ из разряда «я скажу то, что вы хотите услышать», он хочет правду. — Я не знаю, господин… — на грани слышимости, все-таки отказываясь от вранья, но не имея смелости, чтобы произнести это, глядя ему в глаза, все же говорит Эннон, смотря на свою руку на чужой груди, ощущая его сердцебиение — все также же спокойное, живое и уверенное, теплое и умиротворяющее — Эннон не знает, зачем Ларгон сделал это, но он ему искренне благодарен, так даже легче успокоиться, ведь ощущать его сердцебиение — лучшее успокоительное от мерзких мыслей о том, что это мог бы быть мираж или его галлюцинация или бредовый сон от обморока или еще какая-нибудь ересь. И Эннон искренне не знает, радовался бы Ларгон его смерти или горевал бы, иногда он думает о том, что ему было бы все равно — несмотря на то, сколько они прошли вместе и сколько пережили, Ларгон зачастую оставался все столь же холодным, и пусть Эннон к этому привык, говорить о чужих мотивах с уверенностью ему было сложно. — Это я о тебе так плохо забочусь, что ты даже помыслить можешь о том, что твоя смерть принесла бы мне хоть что-то, кроме горя? — почти разочарованно спрашивает Ларгон, чуть наклоняя голову, стараясь поглубже заглянуть в чужие глаза — они всегда говорили больше, чем Эннон, и все же Ларгону больно признавать, что, вероятно, он промахнулся со своим отношением к нему — неприятно предполагать, что Эннон искренне не знает, горевал бы по нему Ларгон, если бы он умер — конечно, горевал бы, возможно, не столь показательно, но смерть Эннона, которой Ларгон постарался бы всеми способами избегать и предотвратить, принесла бы ему только бы горечь, тоску и разочарование, но никак не облегчение или радость. — Эннон, мы знакомы больше двадцати лет, ты мой брат и верный оруженосец, так что не смей подумать даже о таком. — Ларгон для уверенности кладет свободную руку на чужое плечо, чтобы придать Эннону еще больше уверенности в том, что он говорит правду, и он не успокаивается, пока не видит, что Эннон его понял и кивнул — и не просто так, от балды, только бы его в покое оставили, а задумчиво так и с пониманием — пусть полностью это обдумает и уложит в своей пустой голове, как и всю другую информацию, что узнал за сегодня, это, по крайней мере, будет основой, от которой Ларгон оттолкнется при следующем разговоре. — Ладно, мы еще поговорим об этом вечером, иди и помоги эльхам, а я встречу гостей. — Ларгон похлопывает его по плечу приободряюще и аккуратно отпускает его руку, отступая на шаг, чтобы дать Эннону пространство, которое ему, скорее всего, сейчас нужнее всего, но, как бы Ларгону не хотелось бы продолжить этот диалог и уложить в чужую голову еще чего-нибудь, у него все еще есть другие дела, и как бы не прискорбно, они сейчас будут важнее чужого состояния. — Как прикажите, господин. — Эннон все еще находится в смятении от чужих слов, но не может не признать, что они греют душу — знать о том, что его смерть вызвала бы эмоции, а не оставила бы господина просто равнодушным, почему-то немного успокаивает, ведь это значит, что Эннон для него хотя бы не пустое место, а обо всем остальном он и вправду сможет подумать чуть позже — ему все еще нужно собрать дров для поминального костра.