Как дракон учился любить

Популярность Лексуса росла с каждым чёртовым днём. Это было физически ощутимо, как громоздящаяся туча. От женщин не было отбоя. Никакого. И никогда. Они вились вокруг него роем нарядных, надушенных мотыльков, и он с холодным равнодушием допускал их в своё пространство. Бесит. В порыве страсти с какой-то из них, когда в ушах стоял звон, а в глазах плясали тени, перед ним мелькнули пряди. Не те. Слишком тёмные, без того самого солнечного отблеска. Бесит. На свидании с очередной, в дорогом ресторане, он зачем-то посмотрел ей в глаза. Искал что-то. Глубину? Огонь? Покорность? Они были красивые. Послушные. Не такие. Совсем не такие, как те, что могли сверкнуть гневом, наполниться обидой или засиять радостью, заставляя что-то ёкать у него в груди. Бесит. Всё это было до тошноты предсказуемо и... пусто. И от этой пустоты, от этого осознания, что он ищет в других то, что уже видел лишь раз, его ярость только росла, становясь тихой, холодной и всепоглощающей. Он с силой поставил бокал на стойку, и тонкое стекло жалобно взвизгнуло, едва не разломившись в его пальцах. Вся эта гильдия, этот оглушительный шум, этот идиотский, бесшабашный смех — всё это действовало ему на нервы, как наждак по сырой коже. Особенно её смех. Звонкий, как колокольчик, и такой же навязчивый, проникающий в самое нутро. Хартфилия. Он видел, как она ворвалась сюда час назад, с каким-то диким, почти животным огнём в глазах, оглядывая всех мужчин, будто покупала скот на рынке. И его, черт побери, тоже. Он почувствовал этот взгляд на себе — пристальный, оценивающий, впервые за долгое время по-настоящему заинтересованный. Не преклонение, не подобострастие, а чистая, обезоруживающая оценка. И что самое бесящее — ему это… понравилось. Вызвало короткий, горячий импульс азарта где-то глубоко внутри, вспышку, от которой на мгновение перехватило дыхание. А потом она покраснела и отвернулась. Как неопытный ребёнок, пойманный на краже конфет. Инфантильная девчонка. Слишком громкая. Слишком открытая, выворачивающая душу наизнанку для каждого. Носила эти дурацкие короткие юбки, бесстыдно выставляя напоказ длинные, стройные ноги, и писала сентиментальные романы, понятия не имея о настоящей боли, крови и предательстве. Слабая. Бесполезная в настоящей, не на жизнь, а на смерть, схватке. Просто болельщица на трибуне. Так почему же он снова и снова ловил себя на том, что ищет её в толпе? Почему её образ — этот взгляд, полный сначала вызова, а потом стыда — въелся в сознание, как навязчивая мелодия? Почему он не мог просто выбросить эту глупую, наивную блондинку из головы? Его пальцы сжались в бессильной ярости. Перед глазами, будто назло, снова всплыло её лицо — но не то, что он видел сегодня, а другое. Заплаканное, в грязи и пыли сражения, но с таким стальным огнём решимости в глазах, что это въелось в память, как раскалённая заноза. Или целеустремлённое. Упрямое, как чёрт. Бесит. Она была как назойливая мушка, которая вечно жужжала где-то на самой грани слуха, и её никак нельзя было прихлопнуть, не разворотив всё вокруг. Все его попытки забыться в объятиях других женщин — более опытных, более шикарных, умевших говорить нужные слова, — разбивались в прах об эту навязчивую картинку. Их волосы пахли дорогими парфюмами, а не солнцем и чернилами. Их глаза были искусно подведены, но в них не было и капли того тёплого, живого света. Их болтовня не вызывала у него дикого, противоречивого желания — сначала грубо заткнуть ей рот поцелуем, а потом… потом заставить говорить снова, только иначе — тихо, прерывисто, шепотом, одними лишь его именем на губах. «Он готов принять её такой… со всем её дурацким упрямством, наивностью и этими её юбками». Эта мысль, внезапная и безжалостная в своей ясности, обожгла его изнутри. Бесит. Сильнее всего. Лексус рывком поднялся с места, опрокинув стул с таким грохотом, что на мгновение стихла даже драка в центре зала. Ему нужно было на задание. Сейчас же. На самое сложное, кровавое и смертельно опасное, какое только найдётся. Туда, где не будет места этим дурацким, слащавым мыслям. Где будет только адреналин, ярость и очищающий огонь магии. Он прошёл к доске с миссиями, отбрасывая людей взглядом, холодным, как ледяная скала, заставляя их расступаться молчаливым, почтительным морем. Его пальцы, не раздумывая ни секунды, сорвали одну из самых верхних заявок — пергамент с печатью, означавшей высший уровень угрозы. Уже на улице, когда тяжёлая дверь гильдии захлопнулась, его спину пронзил тот самый, до боли знакомый, тёплый взгляд. Он не обернулся. Не дал себе и шанса. Но уголок его рта непроизвольно дёрнулся в едва заметной, скупой усмешке, которую он тут же подавил, сжав челюсти. Бесит. До самого чёртового основания. Задания хватило на десяток жалких минут, а после его мысли, будто предательские щупальца, вновь и вновь нащупывали в памяти образ Хартфилии. Надо запить. Бесит. Первый же бар на пути. Чьи-то навязчивые, чужие руки на его шее. Прикосновение влажных, липких губ к виску. Он судорожно втянул в лёгкие воздух, и его чуть не вывернуло. Чуткий драконий нюх, его главное оружие и проклятие, едва не отбило от едкой, удушающей волны парфюма. Бесит. Она не такая. От неё пахнет иначе. Лавандовым маслом для душа, тёплой бумагой и чем-то неуловимо-книжным, сладким, как мёд. Бесит. Даже больше, чем эти духи. Её запах не был таким навязчивым. Он был... чистым. Он въелся в память после того раза, когда она, промокшая до нитки и дрожащая от осеннего ливня, буквально врезалась в него у входа в гильдию. Он тогда брезгливо отстранился, отряхнул плащ, но этот дурацкий, мягкий, уютный аромат — запах дома, которого у него никогда не было, — преследовал его весь тот вечер, не давая уснуть. Бесило. Тогда и сейчас. Потому что ни выпить, ни подставить шею под чужие губы, ни сжечь всё дотла магией — ничто не помогало. Этот запах жил внутри, как тихая, неизлечимая болезнь. — Милый, о чём так задумался? — томный, нарочито-сладкий голос вывел его из оцепенения, словно удар хлыста. Лексус резко отстранился, смахнув с себя цепкие руки назойливой блондинки так, будто они были в ядовитых пауках. Её накрашенные губы, липкие от блеска, растянулись в обиженной, недовольной гримасе. — Уходи, — бросил он сквозь сжатые зубы, даже не удостоив её взглядом. В его голосе был лёд, способный обжечь. В голове снова, против воли, всплыло лицо Хартфилии. Озарённое той самой глупой, сияющей до ушей улыбкой, когда тот огненный идиот Драгнил, хохоча, вертел её в воздухе после какой-то дурацкой, ничтожной победы. Она смеялась, закинув голову, и этот смех... что самое бесящее... не резал ему слух. Он бесил потому, что был по-настоящему искренним. Потому что был рождён не для него, а для кого-то другого. Он швырнул на липкий столик несколько монет. Резко развернувшись, он вышел из бара, оставив за спиной возмущённый, недоуменный щебет. Ночной воздух Магнолии, густой и спёртый, не принёс долгожданного облегчения. Он был наполнен городскими запахами — пыль, выхлопные газы, чужая, приторная еда из соседней закусочной. Но сквозь всю эту вонь, чёрт побери, его драконий нюх снова уловил тот самый, призрачный и неуловимый шлейф — лаванды, смешанной с пылью на старой бумаге. Это окончательно сводило с ума. Она была повсюду. В гильдии, в его мыслях, в его крови, а теперь — даже в самом воздухе, которым он дышал. — Слабак! — рык прорвался сквозь стиснутые зубы, и слово впилось в сознание, как раскалённое клеймо. — Тряпка, позволяющий вертеть собой первой же плаксивой девчонке! Но это была наглая, оголтелая ложь. Он не позволял. Он вел отчаянную, яростную войну — сжигал мосты, рушил всё в щепки. Он пытался стереть её навязчивый образ в бездушных, пластмассовых объятиях случайных женщин, в дымной мгле баров, в свинцовом вкусе виски. Но выходило лишь хуже. Все они оказывались жалкой, кривой подделкой — тусклой, безжизненной копией, которая лишь яростнее, до боли в глазах, оттеняла оглушительную, солнечную яркость оригинала. Он резко рванул в ближайший переулок, где царили гниющие запахи и предательская тишина, и с глухим, звериным рыком обрушил кулак на вековую кирпичную кладку. Стена с подавленным, каменным стоном приняла удар, кирпич треснул, осыпав землю алым, кровавым песцом. Острая, ясная, почти сладостная боль в костяшках на миг перекрыла внутренний хаос, заглушила наваждение. Физическую боль он понимал. Её язык был прост, честен и прямолинеен. Но вот с этим... с этим ноющим, тлеющим раздражением, что точило грудь изнутри, словно едкая ржавчина, разъедая стальную броню его воли... он был бессилен. Это была слабость. Позорная, унизительная уязвимость. А драконы — древние создания — не должны были знать уязвимости. Её привкус был горче пепла и позорнее любого поражения. Он медленно, с усилием распрямил плечи, с силой втянув в лёгкие спёртый, пыльный воздух, и вновь облачился в непробиваемые, ледяные доспехи отстранённого высокомерия. Мороз сковывал черты, вытесняя огонь смятения. Завтра. Завтра он найдёт миссию на самом краю света, где небо пылает, а земля пропитана кровью. Или устроит такую бойню в подпольном магическом синдикате, что от него останутся лишь воспоминания и пепел. Сделает что угодно. Любая, самая безнадёжная и кровавая война была лучше этой. Лучше этой тихой, позорной капитуляции, которую его собственное предавшее сердце уже подписало без его ведома.