Отражение моей души в твоих руках

***

Скука — самое ужасное и мерзкое состояние для него, потому что Ло слишком привык быть в движении или мыслях, в своих экспериментах и в чем только угодно, но не в этой странной апатии. Конечно, он умеет отдыхать, каким бы трудоголиком ни был, ему все еще нравятся его эксперименты и его работа, но окружение — эти люди и другие живые существа, что окружали его многие столетия, настолько ему приелись, что буквально мозолили глаза. Хотя Лололошке все еще приходилось с этими людьми работать, пусть в основном он делал лишь необходимый минимум, который от него требовался. Потому что что-то большее просто не привлекало — не так сильно привлекали эксперименты с искрой или встречи с друзьями, или помощь горожанам и какое-то их развитие или изучение, и с каждым днем здесь ему все больше казалось, что он просто задыхается. Задыхается в этом доме, в этой реальности, в своих бумагах, в этих людях — он так больше не может, и пусть его эксперименты, буквально единственная его отдушина, иногда спасали от этой ужасающей мозг скуки, это было ненадолго. Лололошка как будто бы зашел в тупик — он все еще был гениальным ученым, у него этого попросту не отнять, и он понимал, что обладает всем, что можно только желать: знаниями, магией, властью, богатством, верными друзьями и безграничностью своих действий, он может сбежать в любую реальность или заняться всем, что пожелает его душа, и, казалось бы, что этой скуки не должно быть в помине, только вот это не так. Всепоглощающая скука съедала его изнутри, как бы он ни пытался ее убрать, сколько бы бесполезных экспериментов ни проводил, сколько бы теорий ни проверял, сколько бы родов деятельности ни сменил, все казалось слишком скучным — таким приевшимся, таким предсказуемым, таким пустым, что Лололошка задыхался. Он искренне боялся, что из-за этого своего состояния не сможет больше работать, не сможет видеть ту прелесть жизни, что была ему дана, и которой он многие столетия наслаждался до того момента, как она ему приелась, и пусть он много думал, что могло так сильно на него повлиять и что вообще способно вызвать такую скуку, точного ответа он дать не мог. Возможно, это потому, что несколько десятков лет назад он решил жить более мирно — в городе, среди людей, что почитали его, работая на общее благо; возможно, потому, что гораздо меньше стал исследовать потенциал искры и путешествовать по реальностям; возможно, это было потому, что он буквально окружил себя теми людьми, что зачастую просто заглядывали ему в рот и имели такую же точку зрения, а альтернативную или не знали, или боялись сказать, а, может быть, были более глубокие причины, которые он сам боялся озвучить, он не знал. И все же он отчаянно пытался найти решение — что угодно, что даже в теории могло бы немного облегчить эту всепоглощающую скуку до того, как он погрязнет в ней, и сопутствующей ей лени и раздражительности, и утонет, не имея даже тростинки, чтобы ухватиться. Возможно, ему нужен кто-то рядом — какой-нибудь новый человек в его окружении, который сможет его зацепить и увлечь хотя бы как хороший знакомый или тот, с кем у него будут точки соприкосновения, не уходящие в фанатизм. Может быть, это звучало очень эгоистично, да и у Ло все еще были его друзья, которые и разговор с ним поддержать могли, и поспорить о каких-то вещах, но это казалось не тем, что ему было нужно. Он чувствовал себя странно одиноким, хотя был достаточно окружен людьми — людьми разными и интересными, со своими противоречиями, увлечениями и мировоззрением, и по идее у него вообще никогда не должно было возникнуть проблем со скукой или отсутствием интересного человека, но она была. Такое тянущее чувство тоски и как будто бы обесценивания всего того, чем он в принципе занимается, что было для него странно — как будто бы ему на подсознательном уровне не хватало чего-то, а чего конкретно, он не мог понять. Эксперименты со временем буквально приходилось заставлять себя проводить — идеи все еще были, но апатия от того, что он делает, не покидала его, словно бы чего-то не хватало — чего-то такого, без чего его жизнь казалась серой и неинтересной, хоть у него никогда такого не было. Он всегда знал, чем себя занять, у него много друзей и знакомых, много хобби и интересов, но сейчас все это казалось каким-то не таким, пусть и была одна навязчивая мысль, которая пробиралась в его мозг даже через скуку куда чаще остальных. В этот пусть и недолгий, но явно затянувшийся период его скуки, мысли о концепции идеи родственных душ как таковой все чаще посещали его голову, пусть это и казалось странным. Сама эта идея казалась забавной, когда он о ней думал, пусть, как это должно работать у мироходцев, например, или таких как он, он все еще не имел понятия. Что в более юном возрасте, что сейчас, он слышал много историй о том, как все же романтично или забавно было встретить того, кто был предначертан тебе самой судьбой, но неосознанно всегда ставил это под сомнение. То ли потому, что звучало это до ужаса нелепо, то ли потому, что за свои долгие столетия жизни у него не появилось даже намека на нечто похожее. Лололошка всегда был просто наблюдателем за счастьем своих друзей и знакомых — да, никто из них не был столь долгоживущим, и многие его знакомые не обладали искрой, продлевающей жизнь, но…они были столь искренне счастливы, когда в их жизни появлялось то, что в конечном итоге поможет им найти свою родственную душу. Сама концепция заключалась в том, что после совершеннолетия — иногда раньше, иногда позже, и Лололошка все еще пытался определить, от чего это может зависеть, у человека появляется животное, которое своим видом, породой и повадками может напоминать родственную душу самого человека. Это было достаточно забавно, пусть и спорно, но от многих друзей Ло слышал, что это похоже на своеобразный пробный период на привыкание к характеру и темпераменту своего человека, пусть ему это было понять сложно. Он всегда был человеком рациональным, старающимся найти именно объяснение происходящему и понять, как это работает в целом. Но как вообще животное, пусть и явно частично магического происхождения, может быть отражением другого человека? Для него это было нонсенсом, который он искренне пытался анализировать, внимательно наблюдая за своими друзьями, которые уже сошлись со своими половинками, и их «отражениями», но сходств часто не находил, или же он старался списывать это просто на совпадения. Он не знал, зачем пытается искать рациональность в связи родственных душ — сама эта связь уже была странной и едва ли логичной, ведь, как кто-то свыше, кто назначал эту связь, может быть так уверен, что двум конкретным людям может быть так хорошо вместе, как все об этом щебечут? Он знал многих людей — и да, зачастую люди оставались верными и преданными своей родственной душе, но некоторые могли ненавидеть ее, пытаться извести со свету, а некоторые открыто изменяли, показывая свое презрение и даже этого не стесняясь. Лололошке хотелось бы верить в счастливую сказку, но он ее не знал. В каком-то романтическом плане он оставался одиноким, возможно потому, что его это вообще мало интересовало из-за его тяги к знаниям, возможно потому, что ему это попросту было неинтересно, а возможно, из-за слабой надежды, что и у него когда-нибудь появится родственная душа. Иногда он ловил себя на мыслях о зависти — ему не хотелось какого-то временного партнера, за что Вальдхар, считая это проявлением излишней чувствительности и сентиментальности, часто дразнил его, ведь по его мнению, глупо просто «просиживать нетронутым и неласканным девственником в ожидании какого-то чуда». Может быть, он и был прав, но каких-то отношений без чувств или «на одну ночь» Лололошке не хотелось, и этого нежелания было достаточно для очередного и усталого ответа: «Ты пьян, Вальд, заткнись лучше, пока не схлопотал чего-нибудь». Феномен родственных душ у мироходцев был недостаточно изученным вопросом — Лололошка мало кого встретил, похожего на себя или тех, у кого вообще была искра, во многих мирах, которые он посещал, о таком даже не знали. Предположений было также немного, и в основном положительные строились на том, что «еще не время» или «мироходцы ведь живут куда дольше обычного, наверное, и партнеры такие у них появляются гораздо позже». Но в глубине души Лололошка понимал, что это лишь хлипкие оправдания и попытки себя успокоить, когда мысли об этом раз в какой-то период начинают мучить его слишком сильно. Он не думал о родственных душах постоянно, у него были и другие дела, заботы и интересы, а порой он и вовсе мог оборвать размышление и переключиться на что-то другое, резко что-то вспомнив. Но все же изредка были периоды — не очень долгие, максимум несколько дней — в которые на него обрушивались все его мысли и переживания, надежды и домыслы по этому поводу. В глубине души он бы хотел, чтобы у него была родственная душа — партнер, которого он сможет любить и лелеять, и положиться на него, если понадобится, с кем сможет разделить свои теории, мысли и эксперименты, кто-то, кто будет ему равным, любимым и заботливым партнером, который пробудит в нем то чувство, о котором он в детстве читал в сказках. Он видел, как его друзья из разных миров были счастливы со своими родственными душами — да, негативные примеры он также видел, но на фоне того счастья, которое излучали те пары, это все блекло. И Лололошка хотел чего-то похожего — хотел любить кого-то так же искренне, смеяться с каких-то глупостей и обсуждать все на свете, иногда ворчать друг на друга, или наблюдать за животными, которые играются где-нибудь в доме, такие же полные счастья, и изредка ворчать: «вот ведет себя прямо как ты», пропитанное такой любовью, что ли, что сердце сжималось. Но он не знал, не мог даже загадывать в будущее: а будет ли у него нечто подобное когда-нибудь? Сможет ли он испытать те же чувства? Он не знал, и каждый раз столь светлые мысли его сметались сомнениями. А если для мироходцев ничего такого и не предусмотрено? Искра — редкий дар, и в какой-то степени даже логично, чтобы мироходцы были друг для друга родственными душами, но вопрос в том, как скоро они встретят друг друга, а встретят ли вообще? Кто-то ведь может быть таким же, как Ло, и скакать из мира в мир, или, наоборот, как Вальдхар, который предпочитал обосновываться в одном мире, где ему нравилось до тех пор, пока не надоест, и шансы найти свою родственную душу от этого уменьшались. И главным его страхом было то, что его родственная душа может оказаться обычным смертным человеком — и это было бы наихудшим исходом из возможных, ведь тогда это означало бы, что его родственная душа будет для него лишь счастливым мигом, полным любви, но ему также придется наблюдать за ее смертью и пережить ее. Лололошка видел людей, которые потеряли свою родственную душу слишком рано — может быть, он встречал их всего раз или два за свою долгую жизнь, но даже так их вид отпечатался в памяти — выглядели они так пусто, блекло и попросту убито, что сердце за них обливалось кровью. Лололошка не хотел даже представлять, что могли чувствовать эти люди, которые выглядели так несчастно, потерянно и болезненно, что ничего, кроме искренней жалости к ним, это не вызывало. Несколько раз он слышал более «милосердные» истории, где после смерти родственной души люди отправлялись вслед за ней, не в силах пережить свою утрату, боль и несчастье, и Лололошка их понимал. Он не представлял, что должен испытывать человек, который сначала отдался и полюбил человека, который был предназначен ему судьбой, нажил множество счастливых моментов и воспоминаний с ним, а после тот умер и оставил после себя такую рану, с которой человек жить больше не в состоянии, а потому отправляется следом за ним. Эти мысли — от позитивных до негативных могли сменяться достаточно часто, из-за чего порой Лололошку захватывала необъяснимая тревога, которую он пытался понять и объяснить себе, а затем найти пути выхода из нее, но получалось редко. Обычно в таких размышлениях он проводил несколько часов, прежде чем уснуть, ведь, что примечательно, такие мысли посещали его преимущественно вечером, скорее всего, из-за того, что днем он был занят своими делами и предпочитал не отвлекаться на такую глупость. И каково же было его искреннее удивление и непонимание, когда однажды он проснулся ранним утром на диване, обложенный бумагами, с которыми уснул, занимаясь очередным проектом, от какого-то неясного шума, похожего на чье-то быстрое и глубокое дыхание где-то рядом с ним. И это было странно, ведь жил он один и редко кто его навещал в целом, да и Ло не позволял кому-то задерживаться ночью в его доме для собственного и чужого комфорта в том числе, но какой-то угрозы он не ощущал — если бы была угроза, его искра разбудила бы его, сигнализируя об этом, как было уже не раз. Когда Лололошке все же удается открыть и протереть глаза, он несколько секунд просто смотрит перед собой, медленно моргая, думая, не снится ли ему то, что рядом с его диваном сидит золотистый ретривер. Спору нет, очень красивый пес, которого, тем не менее, быть здесь не должно, ведь в этом мире подобной породы он не встречал, да и в целом не мог пес попасть в его дом столь тихо и незаметно, да и вообще куча вопросов тут же ворвалась в его голову, пока Ло пытался понять, что происходит, разглядывая пса и пока что не двигаясь. Спустя время, не заметив агрессии или признаков какого-нибудь бешенства или болезни — в чем все еще были некоторые сомнения — Лололошка осторожно двигается, ведь предугадать, чего можно ждать от незнакомого животного, нельзя. Но все складывается как-то чересчур гладко, как он думает: пес оживает, когда он двигается, и его глаза загораются явной радостью, а хвост начинает вилять, словно бы он покорно ждал, пока Ло проснется, чтобы уделить ему внимание, только вот непонятно, для чего, но Ло все еще остается начеку какое-то время. Он медленно протягивает руку, не зная, чего ожидать от пса, готовый, если что, просто убить животное, но тот лишь осторожно прижимается к его ладони носом, а после тычется в нее головой, словно бы давая намек погладить. Пес ведет себя так, будто бы всегда был рядом с Ло, словно бы тот всегда был его хозяином, да и у Лололошки, как бы он ни пытался отрицать, не было ужаса от этого пса — тот не казался враждебным даже на каком-то инстинктивном уровне, что вызывало лишь множество вопросов. Да и один вид этого животного вызывал какие-то странные и смешанные чувства, которые он раньше не испытывал и вообще едва ли мог объяснить. Он всегда был рационален, всегда искал объяснения, но сейчас, глядя в эти умные, полные преданности глаза, то, как аккуратно ведет себя пес, словно бы тоже лишь пробуя как-то просить его о ласке, что-то внутри него переворачивалось. Он задумчиво проводит рукой по голове ретривера, и тот довольно вздыхает, прижимаясь ещё сильнее к его руке, и почему-то в голову сама по себе лезет мысль о родственных душах. Он изучал их достаточно и слышал много разных историй, начало и конец которых в основном был одинаковым: «у меня просто однажды появился этот зверек, а потом спустя время я встретил свою родственную душу». Но в это все равно слабо верилось, пусть каких-то опровержений у Ло не было. Пес ведь и правда появился из ниоткуда буквально за то короткое время, пока он спал, и никакой другой теории, помимо той, что это животное — отражение его родственной души, у него не было, пусть сомнений это не убавляло. Разумом он понимал, насколько это неожиданное появление нелогично и нелепо, но с другой стороны — он впервые за долгие столетия своей жизни чувствовал нечто, что выходило за рамки его привычного понимания мира. Это не страх, не тревога, а скорее чувство, которое можно назвать предвкушением — предвкушением чего-то нового, чего-то, что может изменить его жизнь. Хотя не сказать, что с появлением пса в его жизни произошли кардинальные изменения — Лололошка просто внимательно наблюдал за животным и заботился о нем, отмечая что-то, что могло бы быть чертами его родственной души. Пес был очень красив, да и благородной породы, пусть это было далеко не первым на что смотрел Ло. Он заметил чужую доброту и эмпатию, и пусть пес все еще был достаточно тихим и не очень уж активным, некоторые вещи Ло все равно замечал. Эланор — так он решил спустя время назвать пса, потому что Ло нужно было как-то его звать, раз уж его присутствие в доме затянется, да и в целом это было первым именем, которое пришло ему на ум, когда он осознал, что теперь этот пес может остаться членом его семьи. Эланор был очень даже милым псом, и Лололошка спустя время едва не забыл, как жил без него — он не доставлял особых проблем, только тактильным был до ужаса, но это была очень даже милая черта. Лололошка внимательно следил за ним первые несколько дней и за это время успел привыкнуть к тихому присутствию животного рядом с собой, куда бы он ни пошел. Эланор ходил за ним хвостиком, виляя собственным, иногда тычась носом в его руку или ногу, чтобы Ло обратил на него внимание и погладил или поиграл с ним, он наблюдал за тем, что Ло делает, пусть, вероятно, со своего места на полу ему и было плохо это видно. Лололошка спустя время купил несколько собачьих лежанок, чтобы разместить их в каждой комнате, чтобы Эланору было удобнее наблюдать за ним, а также сделал более маленькие и удобные защитные очки для пса, ведь тот не уходил из комнаты, даже когда Лололошка был занят с какими-то реагентами, а убить ненароком пса не входило в планы мироходца. Да и Элеанор был на удивление заботливым, пусть и делал он это лишь так, как умел, но его порыв достаточно умилял и забавлял, что заставляло Лололошку возиться и улюлюкать с ним, как с малым дитем. Эланор в основном помогал ему отвлечься от работы, когда Ло слишком уж засиживался, и, признаться честно, это трогало какие-то струны его души, хотя раньше Лололошка ненавидел тех, кто отрывал его в процессе работы. Пес подходил к нему, если видел, что он сильно занят, раз в несколько часов — клал морду на его колени, заглядывая в глаза, словно намекая отвлечься; иногда подходил ближе к окну и лаял, чтобы Лололошка проветрил; лизал его ладони, если Лололошка в порыве злости или усталости вскакивал со стула и что-то кричал от проваленного эксперимента или какой-то несходящейся формулы. Эланор заботился о нем, как умел, принося ему бутылки с водой или какие-то снеки, если у Ло они были, если сам мироходец слишком долго сидел без еды или воды, а иногда и вовсе таскал свои игрушки, заставляя Ло выйти во двор, чтобы поиграть с ним и отвлечься от того, что его волновало. Лололошка и сам не заметил, как его какая-то скука, на которую он жаловался еще месяц назад, сама по себе притупилась, хотя, может быть, было легче от простого присутствия животного рядом? Может быть, именно этого ему не хватало по какой-то причине? Хотя это все же было ужасно странно: Эланор не делал чего-то особенного, но он, помимо всех тех заботливых мелочей, которые за ним и так были замечены, как-то даже неловко признать, еще был и хорошим слушателем для Ло. Дейвисон любил в процессе работы, да и просто в повседневной жизни, что-то говорить вслух — размышляя или просто озвучивая свои действия, и слышать лай или недовольное ворчание, чихание или скуление на свои слова было лучше, чем эхо собственных слов в пустом доме. И, признаться честно, даже наличие просто отражения своей родственной души, пусть в виде пса, привносило в его жизнь какие-то краски, которых, кажется, ему раньше и не хватало, пусть признать это было сложно. Все же первые недели полторы он относился к Эланору больше как к очередному эксперименту, изучая его физические и умственные способности, и лишь через время это незаметно переросло в более будничные отношения, что ли. Пусть Ло все еще задавался вопросом: было ли это совпадением, что родственная душа решила дать о себе знать, когда он испытывал такую скуку, или это было от какого-то другого фактора? Да и зависело ли это вообще от чего-то? А как ему поможет наличие Эланора в поиске, да и поможет ли вообще, учитывая, что дальше двора Лололошка гулял с ним редко? Хотя, каждый раз, гладя по шерсти сопящего или просто лежащего рядом с ним пса, который изредка облизывал его руку, давая ответную ласку, какие-то сложные вопросы отходили на второй план. Разве не этого умиротворения и спокойствия он хотел? Разве не этой определенности, пусть и частичной, всегда подсознательно искал? Когда он мечтал о возможном партнере, с которым можно было бы разделить не только быт, но и глубинные переживания, он думал о ком-то, кто понимал бы его без слов, кто разделял бы его стремление к познанию мира и его тихую радость от простых вещей. Кто был бы добрым, заботливым и понимающим, кто отрезвил бы его, если он заходит слишком далеко в своих мыслях, кто проявил бы к нему столь влюбленную заботу и нежность, кто привнес бы уют в его дом. И Эланор с его грацией в движениях, искренностью в глазах и тихим присутствием и заботой о нем, и непосредственно тот человек, чьим отражением является пес, казался Ло недостающей частичкой, которой ему и не хватало для полной счастливой жизни.

***

Спокойная жизнь Эграсселя закончилась в тот момент, когда он проснулся от тычков в лицо собачьей морды, которая еще что-то недовольно ворчала, словно бы эльф должен был встать еще несколько часов назад, и клацала когтями по полу, и это все при том, что у Эграсселя собаки никогда не было. И первое, что он испытывает, когда видит какое-то незнакомое животное в своем доме — страх и непонимание, пусть лишь со временем, когда, все еще следя за тем, что делает пес, Эграссель не предполагает не очень уж логичную, но жизнеспособную теорию. У эльфов не так уж распространены истории о воссоединении родственных душ, возможно, из-за того, что они живут дольше и родственные души у них определяются позже, а возможно, по какой-либо другой причине, для Эграсселя это всегда было скорее красивой сказкой, чем реальностью. В его окружении мало у кого и правда появлялся шанс найти свою родственную душу в юношестве, а более старшее поколение не ориентировалось на эту красивую сказку, в основном полагаясь лишь на собственные чувства друг к другу, а не на предопределение судьбы. И в какой-то степени Эграссель считал это правильным: родственная душа у эльфов, если и появляется, то сильно позже, чем у обычных людей, а просто ждать и надеяться, не давая себе даже шанса попытать удачу в любви с другим — попросту глупо. Да, ему, как натуре романтичной и мягкой, всегда нравилась эта сказка, где двое предначертанных судьбой людей встречаются, проведя какое-то время с магическим отражением партнера, и неизменно любят друг друга, как две половинки одного целого, но реальность далека от сказок. Жизнь — вещь далеко не предсказуемая, любящая подкинуть какие-то сюрпризы, так что никогда нельзя быть точно уверенным в том, что тебя ждет, особенно в каких-то романтических отношениях. Эграссель еще не пробовал себя в таких отношениях, да, у него были мимолетные влюбленности и неловкие держания за руки, но не более того, хотя что взять с юнца? Да и сам Эграссель как-то был не заинтересован в романтических отношениях с кем-то. Казалось, будто на что-то серьезное у него сейчас нет сил: он увлекался другими вещами, в основном связанными с его искрой или историями о мироходцах и изучением вселенной, так что поиск партнера отошел на второй, а то и на третий план. Но вот почти живое доказательство того, что судьба решила ему подкинуть: молодой, вероятно, все еще щенок хаски, упрямо царапающий когтями его пол, словно в ожидании его реакции. Пес был красив, у него этого не отнять, да и глаза казались необычайно яркими и выразительными — как самое ясное небо, а его пушистая шерсть наверняка была очень мягкой и приятно бы щекотала пальцы, рискни Эграссель к нему прикоснуться. Но эльф как-то не горел большим желанием прикасаться к незнакомому псу, по крайней мере сейчас, когда он все еще не отошел от сна и какой-то частью сознания даже надеется, что это просто слишком реалистичный сон. Поэтому он аккуратно встает с дивана, на котором уснул, и идет на кухню, чтобы заварить себе чай и проснуться, замечая краем глаза, что, как только он встал, пес тут же подошел ближе к дивану, обнюхивая его и одеяло, которым Эграсса был укрыт, оставляя на нем влажные следы своего носа. Эграссель привычно заваривает себе чай, давая ему настояться, погруженный в свои мысли и даже не замечает, как цоканье когтей по полу приближается к нему, и неожиданно вздрагивает, когда пес сначала тычется ему в руку, обнюхивая, а после почти ласково облизывает пальцы. С одной стороны, кажется, будто бы это просто милый жест от животного, показывающий, что он настоящий и вреда не несет, а с другой стороны, сколь бы добрым ни был Эграссель, все же достаточно сложно доверять незнакомому животному. Пусть все же эльф его не отталкивает, позволяя облизать свою руку и после, действуя очень медленно, аккуратно погладить пса по макушке, заставляя его сесть и высунуть язык, явно наслаждаясь прикосновением. Мягкая улыбка тут же украсила лицо Эграсселя, когда он, аккуратно воркуя с псом, уже параллельно думая, чем бы мог его накормить или угостить, гладил его по голове под его довольное ворчание. Вопрос, что стоит делать дальше, да и стоит ли вообще, все еще не покидал его голову даже спустя несколько часов, проведенных с этим псом в одном доме. Пока что тот вел себя вполне прилично — просто постоянно ходил за Эграсселем, а если тот вдруг усаживался читать, то терял интерес к нему через время и отправлялся обнюхивать все вещи в доме и изучать каждый его угол. Это, возможно, было слегка странно и ненормально, но пока пес ничего не сломал и не разбил, да и сам не покалечился, Эграссель мог с горем пополам это игнорировать, пусть его уши реагировали на каждый непривычный звук, пока он старался сосредоточиться на хоть какой-то информации о родственных душах, но ничего толкового найти так не мог. Спустя время, когда стало ясно, что Эграсселю придется какое-то время провести с этим хаски, да и в целом смириться с его нахождением в жизни, он как-то подсознательно дал ему кличку Алви, потому что одергивать этого упрямого и игривого пса приходилось достаточно часто. Алви был порой шумным, постоянно ворчал, скулил или лаял, а также как будто бы пререкался с ним на каждое слово — Эграссель часто его отчитывал, учитывая, что его дом не совсем уж обустроен под то, чтобы держать здесь пса, а тот и своей мимикой, и шумом явно высказывал недовольство. Конечно, стоит отметить, что рутина их не состояла только из ругани — Эграссель воспринимал «отражение своей родственной души» вполне спокойно, пусть и сложно ему было думать, что это не просто обычный пес. Эльф с ним занимался — научил нескольким трюкам, хотя было ощущение, словно бы Алви и учить им не нужно было — он с первого раза понимал, что от него требуется, или вовсе понимал его речь, у Эграсселя были разные теории, но до каких-то серьезных экспериментов он так и не дошел. Пусть зачастую Алви попросту ленился делать то, что просил Эграссель — от простых команд для тренировок до просьб хотя бы не громить его дом, пока у него какой-то приступ «обрати на меня внимание», если только Эграссель не предлагал ему угощение за послушание. Но несмотря на активность и неусидчивость Алви, на его ворчание и порой излишнюю драматичность, что, как он позже узнал, является едва ли не отличительной чертой этой породы собак, это не перекрывало какие-то нежные чувства к псу. Алви был очень забавным и всегда этими своими гиперболизированными эмоциями, отраженными на его морде или преувеличенными вздохами, когда Эграссель слишком долго не обращал на него внимания, мог эльфа рассмешить. Эграссель перестал ощущать эту давящую порой на уши тишину, потому что теперь его дом был наполнен какими угодно звуками, но только не тишиной — тишина в его доме наступала лишь тогда, когда Алви выбегал поиграть во двор, и то далеко не факт, или спал. Эграссель стал куда чаще выходить на улицу — он и так достаточно часто гулял и в целом очень любил проводить время на свежем воздухе, ходя по ярмаркам, собирая травы для своих отваров или зелий, или просто гуляя по лесу или городу, но с Алви это время увеличивалось. Хаски был очень активным и любознательным — реагировал на все запахи, интересуясь абсолютно всем, что видел, отчего Эграсселю приходилось ждать, пока он «пообщается» с жителями и их питомцами, обнюхав и тех, и других, или потеряет интерес к тому, что до этого его увлекло. Это не было большой проблемой, наоборот, Эграссель испытывал какую-то почти материнскую нежность, наблюдая за этим, пусть, вероятно, это было не совсем уж нормально и правильно, но все же порой Алви и правда вел себя как дитя несмышленое, гонясь за кошками, лая на них или пытаясь увлечь Эграсселя в какую-то погоню или драку с другими псами. Конечно, до чего-то серьезного никогда не доходило. Эграсселю иногда вообще казалось, что Алви специально привлекает к себе внимание или хвастается каким-то образом перед другими псами, пусть этого Эграссель, безусловно, знать не мог. Какие-то нравоучения Эграсселя после какого-нибудь мелкого происшествия Алви все также игнорировал, фыркая и ворча на него, но, тем не менее, замолкал, когда Эграссель упоминал, что «мне придется купить тебе намордник с таким поведением, и не сможешь ни с другими лаять, ни за котами шастать». Чужой характер это усмиряло лишь на время, а потом Алви видел какую-нибудь интересную цель и вновь тянул Эграсселя к ней, а тому оставалось лишь смириться с этим, пусть столь уж больших неудобств он не испытывал. Алви все еще был очень милым псом, в основном когда спал и не бедокурил, но все же моментами мог быть более спокойным и позволять себе просто лежать рядом с Эграсселем, пока тот читал какую-нибудь книгу, поглаживая его шерсть. А еще иногда Эграссель замечал и чувствовал, что Алви пытается проявить некую заботу в его сторону: тот иногда приносил ему плед, когда Эграссель вечерами лежал на диване, читая, и даже пытался поправлять его на нем, когда Эграссель был в полудреме. Какие-то мелочи, выдающие то, что Алви может быть заботливым и чутким — слушающим, когда Эграссель ему читает или рассказывает какие-то теории, когда его переполняет искренний восторг или чувства, какие бы шалости он ни вытворял и каким бы игривым и несерьезным порой ни был. И все это привлекало и манило, да и Эграссель в целом не отрицал, что с появлением Алви стало как-то ярче в его доме, что ли, как будто бы Алви заполнял какую-то пустоту, о наличии которой Эграссель до этого момента даже не думал. Интересно, его родственная душа будет похожа на свое отражение в виде Алви? Хотя, наверное, чем-то будет похожа и, наверное, Эграсселю бы и правда не помешала редкая встряска его спокойствия и умиротворения, которые, как бы ни прискорбно, тоже могут приесться.

***

Закатное солнце окрашивало небо рыжим, постепенно скрываясь за горизонтом и уступая права ночи, пока Эграссель и Алви возвращались домой с очередной прогулки. Эльф всегда старался водить пса разными дорогами, чтобы тому было не так скучно, да и чтобы выматывался быстрее и давал ему ночью поспать, пусть и помогало это редко. Алви порой вел себя шумно, словно бы в его голову посреди ночи приходила гениальная по меркам собаки идея, и он обязан был ее воплотить в жизнь. Эграссель все еще, если честно, старался к этому привыкнуть, но уже прошло несколько недель с их первой встречи, и стало легче. Были у них и спокойные моменты, когда Алви мог просто спать половину дня или слушать его рассказы или истории, которые Эграссель иногда читал ему вслух, а были и более шумные времена, от которых потом ужасно болела голова. В общем, все как у всех. Эграссель не то чтобы жаловался, ведь это было не столь уж плохим разнообразием его жизни, да и насколько он успел узнать, частично хаски и так достаточно «разговорчивы», любознательны и упрямы со своими какими-то тараканами в голове, так что Эграссель порой даже сомневался в том, а точно ли Алви — хотя бы частично является отражением его родственной души? Да и сможет ли он справиться со столь своеобразным человеком, если с Алви он порой едва справляется? Но он старался не думать об этом — Алви был далеко не плохим псом, скорее молодым и оттого шальным, да и Эграсселю наивно хотелось верить в то, что его родственная душа дополняла бы его. Ему всегда было важно что-то базовое: совпадение по интересам и мировоззрению хотя бы минимальное, забота и уважение друг к другу, недопущение насилия, да и в целом, вероятно, все. Ему нет особого дела до внешности, конечно, внешность тоже важный фактор, но Эграссель придерживался мнения, что красота субъективна и его родственная душа также будет прекрасной. Он не знал, почему именно в эти мысли погрузился сегодня, глядя на закатное солнце, потому что предпосылок не было к этому, да и думал об этом он лишь несколько раз. Но это перестало иметь значение, когда Алви, словно что-то учуяв, настойчиво, едва не срываясь с хлипкого поводка, куда-то стал его тянуть. Эграссель пытался остудить его пыл, не понимая, что могло вызвать столь бурную реакцию, — пытался шикать на него и тянуть обратно, сдавшись лишь через несколько минут, и то лишь потому, что Алви едва не физически двигал его с места, и выбора у него почти не оставалось. Новым интересом хаски выступил другой пес, что Эграссель понял, подходя ближе к чужому двору, но стараясь не заходить на чужую территорию. Он до этого даже не замечал этот дом, да и тут бывал редко, так что не знал даже примерно, кто здесь живет, а на какой-то негатив нарваться не хотелось бы. На небольшом заднем дворе, огороженном забором, лежал золотистый ретривер, чья шерсть переливалась и блестела в лучах уходящего заката, и именно он привлек внимание Алви по какой-то причине, хотя раньше на других собак он так оживленно не реагировал. А тут с таким заливистым лаем привлек к себе внимание, заставляя ретривера приподнять на него голову, прежде чем, все же сорвавшись с поводка, кинуться к этому псу, перепрыгивая забор. Конечно, у Эграсселя это вызвало беспокойство и возмущение: беспокойство за последствия, ведь все же он «хозяин» этого пса и ему будут предъявлены претензии за его поведение, а возмущение с того, что Алви все еще ведет себя так безрассудно, несмотря на то, сколько Эграссель вкладывал в его тренировки и обучение. Он ведь не пускал все на самотек, он занимался с ним, обучал командам и поведению, учил послушанию, но почему-то каждый раз все шло не так, и это не могло не беспокоить. Эграссель невольно прикрыл рукой рот, наблюдая за тем, как псы перекатились по траве, прежде чем подняться на лапы и начать обнюхивать друг друга, виляя хвостами, словно бы чувствуя или чуя что-то, понятное лишь им двоим. И как только эльф опомнился и уже собирался окликнуть своего нерадивого питомца, на пороге показался хозяин дома со сложенными на груди руками, также с непониманием глядя на эту картину. Слегка загорелая кожа, подтянутое тело, чуть отросшие каштановые волосы, которые слегка поднимались от вечернего бриза, и яркие голубые глаза — было первым, что привлекло внимание Эграсселя, заставив его сначала неловко замереть, а после смутиться своей беспечности. Да, юноша перед ним был привлекателен, это было заметно с первого взгляда, от которого у эльфа, все же падкого на красивые вещи, слегка покраснели от смущения щеки, пусть он быстро сбросил это наваждение. Ему стоило извиниться за поведение Алви и быстро забрать пса — это казалось правильным, ведь, как ни крути, это Алви влез на территорию чужого двора, и Эграссель сомневался, что это может кому-то понравиться. Поэтому он все же неловко начинает подходить и попутно объясняться, следя за поведением хаски и реакцией на это незнакомца, который, к его удивлению, не выглядел таким уж злым, также наблюдая за поведением собак. — Ох, бога ради, простите, не знаю, что на него вообще нашло. — беспокойно, но все еще вежливо произносит Эграссель, подходя ближе, но останавливаясь в нескольких шагах до ступеней, на которых стоит незнакомец. Параллельно с этим он наблюдает за поведением Алви и пытается звать его по имени и заставить его исполнять команды, но тому, кажется, вообще все равно, что ставит его лишь в более неловкое положение. — Пустяки. Моему, кажется, было одиноко все это время. — Лололошка усмехается, легко жестикулируя рукой, одновременно и принимая чужие извинения, и отмахиваясь от них — для него это вообще не проблема и не то, за что кто-то должен извиняться. Да и, как он видит, их псам весело друг с другом на первый взгляд — обнюхали друг друга и уже как будто сотню лет знакомы, гоняются друг за другом, играя во что-то, понятное лишь им двоим. Лололошка больше заинтересован в хозяине этого хаски, нежели в самом псе — этот юноша выглядит очень миловидным и симпатичным, что не может не привлекать. Золотистые волосы, спадающие на плечи, верхние пряди которых были заплетены в косички, яркие зеленые и светящиеся такой неподдельной искренностью и беспокойством глаза, аккуратные черты лица, длинные, заостренные уши с небольшими украшениями в них, словно бы добавляющие образ, да и в целом первое впечатление о себе этот миловидный юноша оставлял очень даже. — Не переживайте так, они просто играются. — повторяет Ло с улыбкой на губах, как будто чувствуя, что собеседника это беспокоит, да и он почти взгляда от играющих псов не отводит, словно все еще беспокоится, что Лололошке по какой-то причине это надоест, и он огрызнется и выставит их. Ну, он же не монстр в конце концов, да и почему бы и нет, собственно говоря, — Эланор выглядел несколько подавленно в последние дни, часто вздыхая, потому что Ло был занят работой и уделял ему мало внимания, а тут вот какой подарок. — Лололошка. — делая шаг навстречу и протягивая руку для рукопожатия, дружелюбно представляется он, замечая, как чужие уши забавно дернулись на звук, заставляя и их обладателя повернуть на него голову, пока сам Ло продолжил, поддерживая и разбавляя диалог, который казался слегка натянутым, но по какой-то причине хотелось это исправить. — Вы здесь живете где-то? Не видел вас раньше. — Эграссель. — представляется эльф, отвечая на рукопожатие, стараясь игнорировать то, как даже это незначительное прикосновение к этому человеку посылает необъяснимые мурашки по всему телу и какое-то наваждение, которое он быстро с себя сбрасывает, аккуратно рукой зачесывая прядь волос за ухо, слегка смущенно отводя взгляд, прежде чем все же ответить, сосредотачиваясь на диалоге. — Да, в нескольких домах отсюда, впервые решили этой дорогой пройтись и…вот. — Да ничего, с кем не бывает. — с улыбкой говорит Лололошка, замолкая на какое-то время, заводя руку за голову, неловко почесывая затылок, стараясь придумать, как еще развить диалог. Заканчивать его не хотелось, но нужно было как-то прощупать почву — Ло не знал, как объяснить это легкое, едва ощутимое влечение к едва знакомому эльфу, но оно было неоспоримым. Что-то как будто бы влекло его — может быть, внешность, а может быть, эта излишняя чужая беспокойность и какая-то искренность, столь похожая на доброту и заботу, которую он будто бы где-то видел. — Я тут одну собачью площадку знаю неподалеку… Может быть, мы могли бы…? — заискивающим тоном, который он от себя сам впервые услышал, делая слишком уж долгие паузы, словно бы надеясь, что собеседник согласится или закончит фразу за него, говорит Лололошка, замечая, что с темой хотя бы угадал, потому что в чужих глазах появляется искра интереса, да и сам эльф как будто даже оживляется немного. — О, правда? Не знал, что здесь есть нечто подобное, а казалось, мы все обошли. — задумчиво произносит Эграссель, в свою очередь, задумываясь, где здесь могло бы быть подобное, может быть, он просто не замечал, следя за тем, чтобы Алви не натворил глупостей? Такое вполне могло быть, а на площадке, возможно, хаски было бы интереснее, чем просто гулять по улицам, да и легкий намек в чужих словах он уловил, пусть все еще подвергал его сомнению. Он давно не знакомился с совершенно новыми людьми и даже успел позабыть, какого это, но, может быть, когда пройдет этот неловкий этап, станет легче? — О, да-да, конечно, было бы очень…мило с вашей стороны помочь…если вы не против? — опомнившись, что он не успел ответить, погрузившись в какие-то свои мимолетные мысли, быстро исправляется Эграсса, чувствуя, как щеки обдает каким-то жаром смущения: то ли от неловкости, то ли от чего-то еще, пусть он и старается немного прикрыть это улыбкой, наблюдая за чужой реакцией и замечая такую же легкую неуверенность и скованность у собеседника. — Не против, и, может быть, перейдем на ты? Мы вроде не такие уж старики. — Лололошка, стараясь скрыть чуждое ему смущение, которое, тем не менее, легко коснулось его щек, заставляя вынырнуть от бессовестного разглядывания чужого лица, отпускает безобидную шутку, стараясь разрядить обстановку, прежде чем предложить. — Как насчет завтра вечером? Эграссель кивает с улыбкой, особо даже не помня и не рассчитывая, есть у него завтра планы или нет. Это кажется в моменте столь неважным, что аж непривычно. Он словно бы был ведомым кем-то — какое-то необъяснимое чувство, похожее на столь долго искомое им спокойствие, захлестнуло его, и вариант отказать даже не рассматривался. Лололошка на первый взгляд казался приятным и вежливым человеком, и, может быть, у них могли бы оказаться общие темы для разговора? На самом деле Эграсселю, в самой глубине его души, даже хотелось бы, чтобы у них нашлись общие темы для разговора, пусть и надежда эта казалась взявшейся из ниоткуда. Но пока что можно было ограничиться темой своих собак, а там, может быть, они затронут и другие темы, которые покажут им, что некой связи и совпадений у них куда больше, чем казалось на первый взгляд.