Ужасные параллели

Чимин лежал на полу. Он не помнил, когда в последний раз решил лечь. Просто однажды ноги перестали его держать, и он опустился на холодный ламинат в их студии звукозаписи. Лампа дневного света гудела над головой, наполняя комнату мертвенно-белым сиянием, которое лишь подчеркивало пыль в воздухе и тяжесть, скопившуюся в груди. Его тело казалось чужим, и Чимин не чувствовал в нем ни одного мускула, который мог бы поднять его. Это была самая пугающая форма усталости: та, что не проходит после сна и не возникает после работы. Это была усталость от существования. Дверь тихо скрипнула, и Чимин не пошевелился. Он знал, что это Намджун. Только он приходил сюда в такие поздние часы, чтобы собрать свои разбросанные мысли и записать обрывки мелодий, которые другие сочли бы шумом. И только Намджун не требовал ничего. — Привет, — голос Намджуна был тихим, словно осторожный, пробный шаг на зыбкой почве. Чимин не ответил, но слегка моргнул. Этого было достаточно. Намджун прошел вглубь комнаты, поставил на стол два стакана с водой и аккуратно опустился на пол рядом с Чимином, оставив между ними небольшое, уважительное пространство. Он не касался его. Он просто был. — Я принес тебе твой любимый черный чай. Он уже остыл, — Намджун вздохнул, его взгляд был прикован к стене. — Я заходил к тебе домой, но тебя не было. Убрал немного, хотя ты и так довольно чистюля. Намджун замолчал. Тишина, повисшая между ними, была неловкой и тяжелой для любого другого человека, но для них двоих она стала своим, особенным языком. В этой тишине Намджун говорил: «Я вижу тебя. Я здесь. Тебе не нужно притворяться». — Я не могу встать, — прошептал Чимин, и сам удивился тому, как хрипло прозвучал его голос. Он не говорил уже почти сутки. Намджун кивнул. — Я знаю. — Я должен, — продолжил Чимин. — Я должен танцевать. Я должен работать. У нас расписание. — Мы перенесли. Юнги отмазал тебя перед менеджерами. Сказал, что ты "поймал вдохновение для хореографии и не можешь отвлекаться", — в голосе Намджуна послышалась легкая, горькая усмешка. Чимин закрыл глаза. Ложь, которую ему позволяли говорить, ощущалась как грязный бинт на открытой ране. Он чувствовал себя слабым и бесполезным. Намджун протянул руку и очень осторожно положил её на ладонь Чимина. Это был почти невесомый, едва ощутимый контакт, который, тем не менее, пронзил Чимина насквозь. — Ты не должен, Чимин, — тихо сказал Намджун. — Ты должен только дышать. Чимин не открывал глаз, но почувствовал, как что-то внутри него сломалось. Не с треском, а с тихим, болезненным вздохом. Слёзы, горячие и жгучие, просочились из-под век и покатились по вискам, намочив волосы. Он ненавидел эти слёзы. Они были ещё одним доказательством его бессилия. Он попытался отдернуть руку, но Намджун держал её мягко, но настойчиво. Это было не принуждение, а заземление. — Не отталкивай меня, — прошептал Намджун, склонив голову. Он нежно погладил его большим пальцем по костяшке. — Я знаю, как тебе сейчас больно. Ты чувствуешь, что тонешь, но я здесь. Я буду твоим спасательным кругом, пока ты не почувствуешь силы плыть сам. — Я... я пустой, — выдохнул Чимин, его голос дрожал. — Я смотрю на себя и вижу... ничего. Как я могу быть танцором? Как я могу быть частью этого? Это всё обман, Намджун. — Нет, — твердо ответил Намджун. Его тон не допускал возражений, но был полон сострадания. — Ты видишь пустоту, потому что твоя внутренняя батарейка разряжена. Депрессия лжет тебе, Чимин. Она говорит тебе, что ты бесполезен, но это неправда. Ты — якорь для многих из нас. Ты — свет. Намджун встал, но не убрал руку, потянув Чимина вверх. Не требуя, а приглашая. — Встань. Не для расписания, не для менеджеров. Встань ради меня. Хотя бы ради того, чтобы пересесть на кресло, — предложил он. Чимин чувствовал себя марионеткой с перерезанными нитями, но эта единственная точка контакта — рука Намджуна — казалась единственной настоящей вещью в комнате. Он не хотел разочаровывать Намджуна. С невероятным усилием, которое потребовало от него больше энергии, чем целая хореография, Чимин с трудом поднялся на ноги. Мир качнулся. Он почувствовал, как его колени подкашиваются. Намджун мгновенно поддержал его, перебросив его руку через свое плечо и крепко прижав к себе. Это было первое за долгое время объятие, которое не ощущалось как бремя. Оно было теплым, сильным и безопасным. Намджун довел его до диванчика в углу и усадил, укрыв мягким, принесенным пледом. — А теперь, — сказал Намджун, глядя ему прямо в глаза, — мы будем говорить. Не о танцах и не о работе. Мы будем говорить о том, что происходит у тебя в голове. И я хочу, чтобы ты пообещал мне одну вещь. Чимин, укутанный в мягкий плед, кивнул, его глаза были полны невысказанного страха. — Пообещай мне, что ты позволишь мне помочь тебе найти того, кто сможет облегчить эту боль. Намджун опустился на колени перед ним, его глаза, умные и тревожные, не отрывались от лица Чимина. — Ты готов к этому первому маленькому шагу, Чимин? — спросил он, протягивая руку, чтобы убрать прядь слипшихся от пота и слез волос со лба Чимина. Чимин не мог ответить. Слово "профессионал" вызывало панику. Это означало признать, что он сломан, что это не просто "плохое настроение", а что-то серьезное, требующее вмешательства. Это означало сдать последнюю линию обороны. Вместо ответа, его рука, все еще обернутая в плед, медленно потянулась к воротнику рубашки Намджуна. Нежно, почти невесомо, он сжал ткань, притягивая лидера ближе. — Сейчас, — прошептал Чимин, и его голос был хриплым, как шелест сухих листьев. — Мне нужна... другая правда. Не слова. Намджун понял. Он всегда понимал. Слова были стихией Намджуна, но сейчас они оба нуждались в том, что лежало за пределами языка. Им нужно было подтверждение, что они реальны, что они не одни, что есть тепло. Намджун подался вперед, стирая остаток расстояния между ними. Поцелуй был медленным, глубоким и невероятно нежным. В нем не было страсти, только отчаяние, утешение и безоговорочное принятие. Это был не поцелуй любовников, это был поцелуй двух душ, признающих свою уязвимость. Чимин чувствовал, как его пустые легкие наполняются присутствием Намджуна: его запахом (смесью старой бумаги, свежего кофе и успокаивающего бальзама), его силой, его надежностью. Чимин вцепился в его рубашку обеими руками, притягивая Намджуна ближе, пока их колени не соприкоснулись. Он пытался впитать это тепло, заполнить им бездонную пустоту в своей груди. Когда Намджун оторвался, он не отошел далеко, оставив свой лоб прижатым ко лбу Чимина. Его глаза были закрыты. — Я люблю тебя, — прошептал Намджун в унисон с его дыханием. Это было не признание, а обещание. Обещание быть рядом, быть его безопасной гаванью, его самым твердым основанием. — И я тебя, — ответил Чимин, но его слова едва слышались. Он вдохнул, но ему казалось, что он вдохнул только боль. — Но это не проходит, Намджун. Это не любовь. — Я знаю, — Намджун мягко обнял его, крепко прижимая к себе, позволяя Чимину уткнуться лицом в изгиб своей шеи. — Любовь — не лекарство. Она — поддержка. Она — то, что даст тебе силы добраться до врача. Она — то, что не позволит мне уйти, пока ты не выберешься. Он держал его долго. До тех пор, пока дрожь в теле Чимина не утихла, и он не почувствовал, как мышцы расслабились впервые за несколько дней. — Дай мне принять душ, — наконец сказал Чимин, оторвавшись. — Я не могу так. Я пахну как... как тоска. Намджун улыбнулся, и эта улыбка была самой красивой и самой измученной вещью, которую Чимин видел. — Пойдем, — сказал он. — Я буду ждать у двери. И мы не будем говорить о расписании. Только о том, что ты хочешь съесть