Сборник осенних записок

      Я ненавидела каждый свой день. Ненавидела собственное существование. Ненавидела Шепфамалума, бессмертных, этот чертов мир, который вселял в меня только ужас и ничего больше.       Хотела ли я воскресать? Нет. Но меня никто не спрашивал. Распахнув глаза во дворце, за окнами которых была Снежная Долина, я разочаровалась во всем, что меня окружало. Но самое главное — я разочаровалась в себе, потому что поддалась чарам Шепфамалума, и мое сердце вновь забилось, вот только оно стало запертым, как птица в клетке.       Мое тело не чувствовало холод этого места. Оно уже ничего не ощущало, кроме как вечного приглушенного страха, что засел где-то в ребрах. Я знала, что рано или поздно все это закончится, но не могла доказать свою правоту. Шепфамалум с каждым днем питался темной энергией и раздавал ее не только мне, но и потерянным, заблудшим людям, которые готовы были на все от липкого отчаяния. Он с каждой секундой становился мощным, а я чувствовала это, чувствовала его могущество и не могла увернуться, потому что у меня не было сил. Ее отобрали так же легко, как и мою свободу.       Должно быть холодный мрамор щекотал мои босые ноги, но этот холод был ничто по сравнению с ледяным ожогом в груди. Там когда-то жила любовь, разливалось приятное тепло… Теперь же пульсировала чужая воля — черная, тягучая, как смола. Шепфамалум пустил свои корни в меня, забирая все живое и оставляя ничего. Его присутствие было постоянным фоном моего сознания, навязчивым шумом, который никогда не стихал. Я уже не могла вспомнить дни, когда процветало спокойствие и стояла тишина. Их будто и не было в моей прежней жизни, когда я была собой.       Шепфамалум не говорил со мной самыми обычными словами; он вплетал свои приказы прямо в ткань мыслей, и они становились моими собственными, противными и отвратительными. Хотелось рвать волосы, кричать, чтобы попытаться хоть как-то заглушить их, но ничего не помогало. И я смирилась. Просто приняла тот факт, что я — кукла, а Шепфамалум — личный кукловод, что дергал меня за ниточки и наслаждался моей болью.       Тело, которое считалось моим, но теперь таким не являлось, двинулось к огромным аркам, ведущий в тронный зал. Сегодняшний приказ Шепфамалума был прост. Он приказал мне идти, и я побрела по темному полу, в котором отображался свет канделябров. Тело двигалось плавно, с мертвой грацией, которую мне подарили. Мои легкие вдыхали воздух, обжигающим холодом Вечной Зимы Долины, но не ощущали его. Глаза видели изумительную резьбу на стенах, изображавшую муки грешников в тенях Шепфамалума, но не восхищались ею. Воскрешение отняло не только свободу воли, но и способность чувствовать что-либо, кроме всеполагающего ужаса и ненависти.       В зале уже ждали. Несколько душ, таких же запуганных и сломленных, как и я когда-то. Их глаза были полны невозможного страха. Они пришли не по своей воле — их привел голод, отчаяние, потеря, желание все вернуть и пойти на все, чтобы стать кем-то значимым в этом проклятом мире. Они искали спасения, но нашли меня. Жрицу Тьмы. Личную куклу Шепфамалума.       Я заняла место на возвышении. Руки сами поднялись в жесте приветствия, который был мне так ненавистен. А потом из моих губ полился голос. Чужой, мелодичный, бархатистый, полный ложного утешения.       — Страдающие, — проговорила я. Голос стал похожим на колыбельную для умирающих. — Заблудшие. Вы принесли свою боль к подножию вечности. И она будет услышана.       Внутри меня все визжало. Я видела, как один из них, молодой парень с трясущимися руками, смотрел на меня с проблеском надежды. Слушал каждое мое слово и впитывал его в себя так, будто я — последний луч солнца в этой кромешной тьме. Вот только все было абсолютно не так. Я — та, от которой нужно бежать всеми силами.       «Беги! Беги, пока не поздно!» — хотела крикнуть я, оттолкнув его от возвышения.       Но вместо этого мой голос продолжал литься, мягкий и ядовитый:       — Свет обманывает. Он сулит утешение, но приносит лишь новое разочарование и дикую боль. Он хрупок, как стекло, и разбивается при первом же испытании. Но есть сила, которая не подведет. Сила, которая принимает боль, гнев, отчаяние… и превращает их в опору. В якорь, к которому хочется плыть изо всех сил, чтобы спастись и стать нужным.       Я чувствовала, как сила Шепфамалума текла сквозь меня. Беспросветная, густая субстанция, которая исходила из моих ладоней, окутывая присутствующих. Это не было физическое прикосновение. Это было самое настоящее вторжение в душу. Я заставляла ощущать свою боль острее, выворачивать наизнанку, пока она не становилась единственной реальностью. А потом… потом я подмешивала к их отчаянию ложное чувство принятия.       Заставляя их любить своего мучителя, мне хотелось стереть себя. Просто убить, перестать мучать не только заблудших от тяжелой жизни людей, но и себя. Несмотря на свою роль в хаосе Шепфамалума я продолжала думать о слабых, что заходили сюда и просили помощи, потому что больше просить не у кого. И где-то на подкорке сознания, где еще не все выжжено ненавистью и страхом, я испытывала сочувствие к этим сбившимся с пути существам, которые готовы цепляться за каждую тростинку надежды, даже если она не внушала светлого будущего. Но тщательно скрывала это, выполняя работу, ведь и так изо дня в день жила в тревоге без возможности выбраться наружу или умереть.       Мои действия — самый отвратительный акт насилия, который только можно представить. Я была не жрицей, а насильником душ. И ненавидела себя еще больше. Мне приходилось впрыскивать в их сердца яд, который маскировался под нектар. Я видела, как страх в их глазах медленно менялся странным, болезненным экстазом, будто они приняли смертельную, но такую… долгожданную наркотическую дозу. Как они начинали улыбаться сквозь слезы, чувствуя превратное удовлетворение. Как их сердца, разбитые горем, начинали биться в унисон с той мерзкой пульсацией в моей груди.       Парень упал на колени, рыдая, но это были слезы облегчения. Он смотрел на меня не как на спасительницу, а как на дьявольское божество, которое подарило ему то, чего он так жаждал — конец борьбы. Парень полюбил пустоту. Полюбил Тьму.       А я стояла и улыбалась. Губы растягивались в безжизненной улыбке, которую Шепфамалум вырезал на моем лице, как на маске. Внутри же меня разрывало на несколько миллионов частиц. Каждая клеточка не моего тела бунтовала, но ничего не могла изменить. Я застряла в этом времени, застряла в руках Повелителя Тьмы и никаким образом не могла выбраться, потому что…       Потому что перестала бороться.       Когда обращенные, с сияющими глазами и искаженными душами, ушли, чтобы нести подаренную заразу дальше, я осталась одна. Шепфамалум отступил, насытившись липким страхом и их новообретенной преданностью. Его присутствие сменилось давящей пустотой.       Я медленно, будто на ватных ногах, подошла к огромному окну. Снежная Долина лежала внизу, ослепительно белая и безмолвная. Красота, которая больше не трогала. Я подняла руку и прижала ладонь к стеклу.       Мне безумно хотелось спокойствия. Тишины. Любви. Не этих бесконечных подчинения и послушания. Не издевательств за невыполненное задание. Я предпочла бы умереть, чем жить той жизнью, что наградил меня Шепфамалум.       Мое отражение в стекле смотрело на меня пустыми глазами. Это была я, Одри. Те же черты, те же волосы. Но это была пародия. Марионетка с нитями, уходящее в самое сердце тьмы.       Я ненавидела Шепфамалума. Ненавидела его за то, что он сделал с этим миром. Но больше всего я ненавидела его за то, что он сделал со мной. Он не просто воскресил меня против воли. Это чудовище превратило меня в орудие пытки. В тюремщика для душ, которые, как и я, искали покоя и утешения.       За окном начиналась метель. Снег укутывал долину, скрывая ее уродство под маской чистоты. Так же, как я, под маской спокойствия и силы, скрывала свой вечный, нескончаемый крик. Я была жрицей бога тьмы. И мой ужас был тем горючим, на котором горел его черный алтарь. И так будет всегда. До скончания веков, которых мне не выбирать.