Бостон

Воздух в лесу все еще был густым и тяжелым, несмотря на то, что битва закончилась. Он был насыщен запахом гари, расплавленного металла и чем-то еще, сладковато-приторным и органическим, что застревало в горле и вызывало тошноту. Клубящийся пепел, похожий на грязный снег, медленно оседал на землю, покрывая черные лозы, которые уже начинали сморщиваться и рассыпаться в прах. Тишина, наступившая после оглушительного рева и воплей, была неестественной, звенящей, давящей на барабанные перепонки. Нэнси сидела на коленях на холодной, сырой земле, не чувствуя ни камней под тонкой тканью ее штанов, ни пронизывающего ветра. Все ее существо было сосредоточено на тяжести, давившей ей на бедра. Голова Стива лежала у нее на коленях, его лицо было обращено к пепельно-серому небу. Оно было ужасающе бледным, почти восковым, и эта бледность лишь подчеркивала темные, уставшие круги под закрытыми глазами. Он был так неподвижен. Слишком неподвижен. Ее руки, испачканные грязью и чем-то темным и липким, дрожали, когда она поправляла его растрепанные волосы. Ее пальцы бессознательно вцепились в его куртку, сминая ткань на его плече, пытаясь встряхнуть, разбудить, вернуть. Но он не реагировал. — Стив? — ее голос прозвучал хрипло и тихо, словно выдох. Ответом была лишь все та же звенящая, мертвая тишина. Она знала. Где-то в оцепеневшем, затуманенном болью сознании, она понимала. Но ее мозг отказывался принять это, цепляясь за призрачную надежду, что он просто без сознания, что он просто отдыхает. Они же победили. Они сделали это. Значит, он должен проснуться. Он должен. Слезы текли по ее лицу беззвучно, оставляя чистые полосы на грязной коже. Она не обращала на них внимания. Ее взгляд был прикован к его губам, которые всего час назад растянулись в знакомой, немного кривой улыбке, когда он помогал ей перелезть через поваленное дерево. А теперь они были слегка приоткрыты, безжизненные и синеватые. Рядом, прислонившись лбом к древку своего самодельного копья, сидел Дастин. Его тело сотрясали беззвучные, судорожные рыдания. Плечи его подрагивали, а пальцы так сильно впились в дерево, что казалось, оно вот-вот треснет. Эдди стоял над ним, его собственная рука, перевязанная грязной тряпкой, лежала на плече парня. Лицо Эдди было искажено гримасой горя и бессильной ярости. Он смотрел на Стива, потом на Нэнси, и в его глазах читалось то же неверие, та же пустота. Именно Эдди первым поднял голову, услышав шорох и быстрые, неуверенные шаги. Нэнси медленно, словно сквозь густой туман, последовала за его взглядом. Из-за полуразрушенной арки ворот, заросшей умирающими лозами, появились двое фигур. Первой была Робин, она шла, почти бежала, ее взгляд метнулся по сторонам, выискивая знакомые лица в этом хаосе пепла и разрушения. Ее одежда была порвана, на щеке алела свежая ссадина. Следом за ней, отставая на несколько шагов, шел Лукас. Он опирался на толстую ветку, вместо палки, его лицо было уставшим и осунувшимся, но он упрямо двигался вперед, его глаза тоже лихорадочно искали своих. — Стив? — крикнула Робин, ее голос сорвался на высокой ноте, полной тревоги. — Нэнси? Ее глаза нашли Дастина, сгорбленного в плаче, потом Эдди, который не смог выдержать ее взгляд и опустил голову. И наконец, ее взгляд упал на Нэнси. На Нэнси и на ту ношу, что та держала на своих коленях. Лукас, догнав ее, замер на месте. Его дыхание перехватило, и он широко раскрыл глаза, глядя на неподвижную фигуру Стива. Пальцы его судорожно сжали импровизированный костыль. Сначала на лице Робин отразилось простое, человеческое недоумение. Она видела знакомую куртку Стива, его волосы, его неподвижную фигуру. Но ее мозг, как и мозг Нэнси несколькими минутами ранее, отказывался складывать картинку в целое. Она медленно, будто на ощупь, сделала несколько шагов вперед, ее шаги стали осторожными, будто она боялась разбудить его или спугнуть эту кошмарную иллюзию. Потом ее взгляд скользнул вниз, к тому месту, где темное, алое пятно пропитало ткань его куртки, разлилось по земле под ним. Пятно было огромным, почти черным в тусклом свете. И все встало на свои места. Нэнси увидела, как понимание медленно, неумолимо пронзает Робин, словно лезвие. Как исчезает последняя искра надежды в ее широко раскрытых глазах, сменяясь пустотой, а затем — животным, первобытным ужасом. Рот Робин беззвучно приоткрылся, чтобы издать звук, который так и не прорвался наружу. Ее колени внезапно подкосились. Не было никакой грации в этом падении — только грубое, немое подчинение силе тяжести. Она рухнула на сырую землю рядом с телом Стива, ее руки беспомощно упали перед ней. Она не дотрагивалась до него, лишь смотрела, завороженная этой неподвижностью. — Стив?.. — ее голос был шепотом, полным надтреснутой, детской надежды. — Что с ним?.. Она подняла глаза на Нэнси. В них был немой вопрос, мольба, отчаянная попытка найти хоть какое-то другое объяснение. Любое. Но в ответ она увидела лишь бездонное горе и молчаливое подтверждение в глазах Нэнси. — Нэнси?.. — имя прозвучало как шепот. Но Нэнси не могла ответить. Слова застряли у нее в горле комом, таким огромным и болезненным, что она боялась задохнуться. Она могла только смотреть, как мир Робин рушится здесь и сейчас, на ее глазах. И в этом взгляде, полном шока и отрицания, она увидела отражение собственного прошлого. Ту самую боль, то самое опустошение, которые она пережила, понимая, что Барб уже нет. Лукас, опираясь на палку, сделал шаг вперед, его лицо исказилось от сочувствия и собственной боли. Он протянул руку, чтобы коснуться плеча Робин, но остановился, не решаясь нарушить ее отчаянное сосредоточение. Молчание повисло между ними, тяжелое и густое, как смог. Его нарушил только прерывистый, захлебывающийся плач Дастина. Эдди был первым, кто смог заставить себя действовать. Он глубоко, с видимым усилием вдохнул, и его лицо застыло в маске решимости. Он наклонился к Дастину. —Дастин… — его голос был хриплым. — Нам нужно… нам нужно идти. Он бросил взгляд на Лукаса, который кивнул, стиснув зубы. Вместе они осторожно, почти благоговейно, подняли безжизненное тело Стива с колен Нэнси. Она почувствовала, как уходит его вес, и ее бедра онемели, затекли. Внезапная пустота была почти невыносимой. Она беспомощно посмотрела на свои пустые руки и одежду, испачканную его кровью. Эдди и Лукас понесли его, двигаясь медленно, неловко, как марионетки. Лукас при этом хромал, его лицо побелело от боли, но он не издал ни звука. Дастин поплелся следом, его плечи все еще содрогались от рыданий. Нэнси поднялась на ноги. Ее тело пронзила резкая боль, все мышцы кричали от перенапряжения и усталости. Она сделала шаг, потом другой, ее ноги были ватными. Она должна была идти за ними. Она должна была. И снова ее взгляд прилип к Робин. Та все еще сидела на земле, в той же позе, словно парализованная. Она смотрела на пустое место, где только что лежал Стив, на темное, влажное пятно на земле. Ее лицо было пустой, бесстрастной маской. Ни слез, ни крика. Только полный, абсолютный разлом изнутри. — Робин, — тихо позвала Нэнси, протягивая к ней руку. Робин не отреагировала. Она просто сидела, погруженная в собственный ошеломленный мир горя. Нэнси медленно опустила руку. Она поняла, что никакие слова сейчас не помогут. Никакие прикосновения не смогут достучаться. Она видела, как душа Робин отступает, прячется в самое глухое и темное место, куда не могла проникнуть даже боль. Осторожно, боясь спугнуть, Нэнси взяла ее за локоть. Робин позволила поднять себя, не оказывая сопротивления, но и не помогая. Она была как манекен, ее конечности двигались неуклюже и безвольно. Она не смотрела на Нэнси, ее пустой взгляд был направлен в сторону Стива, чьи руки бессильно свисали вниз.

***

Дом Уилеров стоял в непривычной, гнетущей тишине. Казалось, сама его структура впитала в себя шок и горе, приглушив все обычные звуки жизни. Не было слышно ни голосов из телевизора, который Тед обычно включал на полную громкость, ни привычного звона посуды на кухне, где Карен всегда что-то мыла или переставляла. Даже старые половицы скрипели как-то приглушенно, с опаской. Майк, облаченный в свой черный костюм, который висел на нем мешком, подчеркивая худобу и усталость, сидел в подвале вместе с Уиллом. Они сидели на старом диване, уставившись в одну точку на ковре, заляпанном краской, изредка перекидываясь парой фраз. Иногда Майк стискивал кулаки, и его челюсть напрягалась, а Уилл, сидя сгорбившись, будто пытался стать еще меньше, незаметнее, бросал на друга тревожные, полные понимания взгляды. Они были слишком юны для такого горя, но уже слишком опытны, чтобы не понимать его окончательности. Наверху, в гостиной, Карен тихо разговаривала с Тедом. Ее голос был безжизненным, монотонным. — Хендерсоны сказали, что придут. И Синклеры тоже. Тед что-то пробормотал в ответ, глядя в окно на серое, безучастное небо. Он не знал, что сказать. Стив Харрингтон был для него просто еще одним мальчишкой из города, сыном людей, с которыми он периодически здоровался на светских раутах. Смерть парня была неудобной, она нарушала привычный порядок вещей. Нэнси сидела на краю своей кровати, в той самой позе, в которой провела большую часть утра. Она смотрела в зеркало на своем туалетном столике, но не видела своего отражения. Перед ее внутренним взором проносились обрывочные, беспощадные кадры. Яркая вспышка света, когда Одиннадцать, собрав последние силы, изгнала сущность Генри Крила из этого мира. Оглушительный рев, который, казалось, исходил из самой земли. И затем… тишина. И Стив, который обернулся, чтобы посмотреть на нее, его глаза, полные невысказанной тревоги, и резкое, толкающее движение, отбросившее ее назад. Она весь день пыталась отвлечь себя. Перебирала вещи в шкафу, раскладывала ручки на столе, пыталась читать старые газеты. Но в конце концов просто сдалась, побежденная всепоглощающим чувством вины. Боль была оглушительной, она заглушала все остальные чувства. Стив оставался последним человеком, кто знал ее до всего этого безумия, до монстров и параллельных миров. Он помнил ее такой, каковой она была — амбициозной, немного наивной девушкой. Он был живой нитью, связывающей ее с тем, прежним миром, который казался теперь таким далеким и нереальным. Сначала она потеряла Барб. Ее лучшую подругу, чью смерть она годами пыталась осмыслить и искупить. Потом Фреда, чья кровь навсегда осталась на ее руках. А теперь и Стива. Героически и глупо, защищая ее. Вина душила ее, сжимая горло тугой петлей. Она была их идейным лидером. Это она разрабатывала их план, это она распределяла роли. Скольких еще людей ей следовало потерять, чтобы понять, что она не справляется? Часть ее пыталась оправдать себя, говорила, что произошедшее случайность, но Нэнси знала правду. Это из-за нее умер Стив. Дверь в ее комнату тихо открылась. На пороге стоял Джонатан. Он выглядел постаревшим, его глаза были запавшими, а в уголках губ залегла глубокая скорбь. Он не говорил ничего пустого, не пытался утешить. Он просто посмотрел на нее, и в его взгляде было понимание и тихая, разделенная боль. Джонатан был здесь не из-за нее. По крайней мере не в той степени, которую можно было ожидать. Нэнси помнит каждое слово из их напряженного разговора пол года назад, и то, как было тяжело после. Они расстались, но смогли сохранить подобие дружбы и поддержки. — Пора, — произнес он тихо, и его голос прозвучал хрипло. Нэнси кивнула, медленно поднимаясь с кровати. Ноги были ватными. Она чувствовала себя не в своей тарелке в этом строгом черном платье, которое когда-то надевала на похороны Уилла. Оно казалось ей теперь костюмом для спектакля, в котором ей отводилась роль скорбящей, роль, которую она играла уже не в первый раз и которую ненавидела всем сердцем.

***

Похороны были тяжелыми, неестественными. Кладбище Хокинса было переполнено, но Нэнси чувствовала, что большинство пришли не для того, чтобы проститься со Стивом, а из любопытства, чтобы стать свидетелями очередной главы в череде странных событий, терзавших их город. Стоя в первых рядах перед гробом из темного полированного дерева, Нэнси улавливала обрывки шепота, доносившиеся из толпы позади. — …и как только все закончилось, нашли его. Странное совпадение, не находите? — …всегда знал, что с ним что-то не так. После того, как он связался с той чудачкой Бакли… — Говорят, он был весь в крови. Как будто его разорвало изнутри. Ее тошнило от этих слов. Она сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Эти люди не знали его. Не знали, как он изменился, как он заботился о детях, как он, не раздумывая, бросался в самое пекло, чтобы защитить ее. Для них он навсегда остался бывшим королем школы, бабником или неудачником. И теперь они пришли, чтобы поглазеть на его труп и строить свои гнусные теории. Она взглянула на Робин, стоявшую рядом с родителями Стива. Те выглядели опустошенными, но их горе было холодным, отстраненным, словно они хоронили не сына, а некий общественный статус. Робин же стояла не двигаясь, ее плечи были напряжены, а взгляд, устремленный на закрытый гроб, был полон такой немой ярости и боли, что Нэнси стало физически плохо. Она поняла — Робин тоже слышала этот мерзкий шепот. И тогда Робин резко, почти неуклюже, развернулась и пошла. Не к выходу, а вглубь кладбища, подальше от толпы, от притворных слез, от лживых слов священника, который никогда в жизни не видел Стива. Ее походка была неровной, неустойчивой, будто ее качало на палубе корабля во время шторма. Нэнси, не раздумывая, пошла за ней. Она обошла группу плачущих одноклассников, и углубилась в лабиринт старых надгробий. Робин шла все быстрее, почти бежала, с каждым шагом ее ноги подгибались все сильнее. Наконец, ее тело накренилось, и она прислонилась спиной к огромному, покрытому мхом дереву, скатившись по нему на землю. Ее голова упала на колени, и сдерживаемые слезы наконец вырвались наружу. Это не были тихие, изящные слезы. Это были судорожные, захлебывающиеся всхлипы, которые сотрясали все ее тело. Она плакала так, будто ее разрывали на части изнутри, будто все ее существо сопротивлялось этой боли, но не могло ее сдержать. Нэнси медленно подошла и опустилась рядом с ней на холодную землю. Она не говорила ни слова, просто осторожно обняла ее за плечи. Робин вздрогнула от неожиданности, но, уловив знакомый запах Нэнси — запах ее шампуня, смешанный с запахом дыма и пепла, который, казалось, въелся в них навсегда, — не оттолкнула ее. Наоборот, она словно обмякла, и последние крупицы самообладания покинули ее. Она плакала в ее объятиях, а Нэнси просто гладила ее по спине, по волосам, чувствуя, как та дрожит. — Однажды станет легче, — прошептала Нэнси, и ее собственный голос дрогнул. Она говорила это так же, как когда-то говорила себе после смерти Барб. И так же, как тогда, она в это не верила. Но это были единственные слова, которые она могла найти.

***

Они вернулись как раз к моменту, когда гроб начали опускать в землю. Робин стояла рядом с Нэнси, прямая и негнущаяся, как солдат. Ее глаза были красными и опухшими, но в них больше не было слез. Только пустота и ледяное отчуждение. Она смотрела, как деревянный ящик, в котором лежал ее самый близкий человек, медленно скрывается в темной яме. Нэнси заметила, как подрагивает рука Робин, висящая вдоль тела. Она была холодной, как лед. Нэнси осторожно, давая ей возможность отстраниться, взяла ее за пальцы. Они были гибкими и безжизненными. Нэнси переплела их со своими, пытаясь согреть, передать хоть каплю тепла, хоть намек на то, что она не одна. Но Робин, казалось, не чувствовала этого прикосновения. Она просто смотрела в яму, и ее взгляд был устремлен куда-то далеко, за пределы этого мира, в то место, куда она не могла последовать за ним. Церемония закончилась. Люди начали расходиться, их черные фигуры медленно растворялись между деревьями, словно тени. Только их маленькая группа — те, кто знал правду, — оставалась на месте, не в силах заставить себя уйти. Майк и Уилл стояли плечом к плечу, Эдди, бледный и молчаливый, держал за плечо Дастина, который снова тихо плакал. Джонатан и Нэнси обменялись долгими, полными понимания взглядами. И только Робин стояла недвижимо, вцепившись в руку Нэнси. Когда родители Стива, не оглядываясь, скрылись из виду, лед тронулся. Ребята один за другим, молча, начали расходиться. Эдди увел Дастина, тот шел, почти не поднимая головы. Майк и Уилл последовали за ними. Робин все еще стояла, ее взгляд прикован к свежей, темной земле, груда которой лежала у ее ног. — Робин… — тихо позвала Нэнси. Та вздрогнула, будто ее грубо вытащили из глубокого транса. Она медленно перевела взгляд на Нэнси, и в ее глазах на секунду мелькнуло недоумение, будто она не сразу поняла, где находится и кто с ней. И когда понимание вернулось, ее лицо исказилось от новой волны боли. — Сейчас… — ее голос был хриплым, сорванным. — Можно мне?.. Можно я побуду одна несколько минут? Сердце Нэнси сжалось. Она понимала. Ей самой иногда нужно было побыть одной с могилой Барб, чтобы сказать ей то, что нельзя было сказать при других. Но отпустить Робин сейчас, оставить ее одну с этим свежим, кровоточащим горем, казалось предательством. Чувство вины накатило на Нэнси с новой, сокрушительной силой. Это из-за нее Робин сейчас прощается со своим лучшим другом. Это из-за ее плана, ее решений. Ее неосмотрительности. Она лишь кивнула, ее горло сжалось так, что она не могла издать ни звука. — Да, конечно, — прошептала она наконец и, разжав пальцы, отпустила ее холодную руку. Она пошла по дорожке к своей машине, чувствуя, как каждый шаг отдаляется от Робин, будто оставляет ее в аду, из которого та не могла выбраться. Отойдя достаточно далеко, Нэнси обернулась через плечо. Робин стояла сгорбившись над могилой, ее фигура казалась такой одинокой и хрупкой на фоне огромного, безразличного неба. Ее плечи подрагивали, а рукав черной куртки то и дело поднимался, чтобы вытереть глаза. Нэнси знала, что Робин сейчас прощается со Стивом. Говорит ему все те слова, которые не успела сказать. Спрашивает его, как ей теперь жить без его глупых шуток, без его поддержки, без его верности. И не находит ответа. Нэнси слишком хорошо это знала.

***

Она провела в машине десять долгих минут, считая каждую секунду, глядя на часы и на кладбищенские ворота. Наконец, пассажирская дверь тихо открылась, и Робин проскользнула внутрь. Она устроилась так, чтобы смотреть прямо в окно, отворачивая от Нэнси свое заплаканное, опустошенное лицо. Они ехали молча. Тишина в салоне была густой и тяжелой, ее нарушал только шум мотора и свист ветра за стеклом. Нэнси хотелось сказать что-то, что-то важное, утешительное, но все слова казались пустыми, ничего не значащими. Что она могла сказать? «Все будет хорошо»? Это была бы ложь. «Я понимаю твою боль»? Но ее боль была отравлена виной, и это делало ее другой, отвратительной. Когда Нэнси остановилась возле дома Робин, та не спешила выходить. Они сидели в тишине еще минуту, может, две. Двигатель тихо работал, нагревая салон, но холод, исходивший от Робин, казалось, невозможно было рассеять. — Спасибо, — наконец произнесла Робин, ее голос был тихим и безжизненным. Она не смотрела на Нэнси. Эти слова полоснули по сердцу Нэнси, как лезвие. Спасибо? За что? За то, что привезла ее с похорон ее лучшего друга? За то, что была свидетельницей ее полного разрушения? За то, что выжила, пока Стив умер на ее руках? Ее не за что было благодарить. Это по ее вине Стиву пришлось пожертвовать собой. Это из-за нее он сейчас лежал под толстым слоем холодной земли. Это она виновата в смерти самого близкого человека для Робин. И Нэнси была уверена, что Робин, в глубине души, тоже это знает. Она чувствовала, как что-то болезненно сжимается в груди, пока Робин открывала дверь и выходила на тротуар. Девушка не оглянулась, не помахала на прощание. Она просто направилась к своему дому, ее фигура казалась такой одинокой и сломленной. Нэнси смотрела, как дверь закрывается за ней, поглощая ее. Только тогда она позволила себе сломаться. Она сделала несколько глубоких, прерывистых вздохов, которые совсем не помогали, а лишь сильнее сжимали легкие. Слезы хлынули из ее глаз, горячие и горькие, застилая взгляд. Она отчаянно вытирала их тыльной стороной ладони, но они текли снова и снова. Ее тело сотрясали беззвучные рыдания, пока она сидела одна в машине, припаркованной у чужого дома. Затем, резко, почти с яростью, она повернула ключ зажигания, нажала на газ и рванула с места, сбегая от давящего чувства вины, которое, как она знала, будет преследовать ее везде, куда бы она ни пошла.