Бостон

Дни, последовавшие за похоронами, слились для Нэнси в одно долгое, серое и безвоздушное пространство. Время потеряло свою привычную упругость, то растягиваясь в бесконечные, мучительные часы, то сжимаясь в мгновение, когда память подкидывала очередной острый, как бритва, осколок прошлого. Она просыпалась утром и несколько минут лежала в оцепенении, слушая, как за стеной Майк собирается в школу, а потом снова погружалась в тяжелый, беспокойный сон, полный теней и невысказанных слов. Она не виделась с Робин с того дня на кладбище. Прошла неделя. Семь долгих дней, и телефон в прихожей молчал. Нэнси ловила себя на том, что замирает посреди лестницы, прислушиваясь к возможному звонку, или нервно вздрагивала, когда звонил кто-то другой — подруга матери, или какой-нибудь продавец. Но звонка от Робин не было. Ни разу. И Нэнси не настаивала. Как она могла? Каждую ночь, перед тем как уснуть, она снова и снова прокручивала в голове тот последний бой. Яркие вспышки, крики, оглушительный рев, и затем — толчок. Сильный, неожиданный толчок Стива, отбросивший ее назад, благодаря которому она осталась относительно невредима. Она видела его широко раскрытые глаза, полные не столько страха, сколько удивления, и последний, едва слышный выдох, который она скорее угадала по движению губ, чем услышала. Это ее план привел их в то проклятое место. Это она, в своем ослепляющем стремлении покончить со всем раз и навсегда, не предусмотрела, не подумала, не обратила внимание. Не проходило и часа, чтобы она не думала о Робин. Ее мысли постоянно возвращались к ней, навязчивые и тревожные. Ест ли она? Или ее желудок сжимается в таком же тугом узле, как у Нэнси, отказываясь принимать пищу? Спит ли она? Или лежит без сна в темноте, уставившись в потолок, пока слезы медленно и бесшумно текут по вискам, теряясь в волосах? Встает ли она с постели по утрам? Или ее тело, как и душа, отказывается подчиняться, предпочитая онемение мучительной реальности нового дня? Нэнси отчаянно хотела быть рядом. Она представляла, как приходит к ней, садится на край кровати, берет ее за руку и просто молчит, потому что подходящих слов все равно не существует. Она хотела быть тем якорем, который не даст Робин полностью уплыть в море горя. Но эта картина тут же разбивалась о ледяную стену осознания. Робин все поняла. Она не глупая. Она, должно быть, видела тот же самый момент в своих воспоминаниях, сложила два и два. Она знала, чья тактика, чье упрямство, чья неосмотрительность привели к гибели ее лучшего друга. Ее молчание было красноречивее любых обвинений. Это был приговор. И Нэнси знала, что он справедлив. Но беспокойство оказалось сильнее чувства вины. Оно грызло ее изнутри, не давая покоя. Однажды вечером, закончив механически перебирать старые школьные конспекты — бессмысленное занятие, которое она выбрала, чтобы хоть как-то заполнить пустоту, — Нэнси не выдержала. Она схватила ключи от машины и выскочила из дома, не сказав ни слова родителям. Она ехала медленно, будто боялась своей конечной цели. Улицы Хокинса были почти пустынны, и в их безжизненности ей чудилось отражение ее собственного состояния. Она свернула на знакомую улицу и притормозила за несколько домов до нужного. Машина тихо замерла под сенью большого клена, чьи листья уже начинали желтеть. Окно комнаты Робин было освещено. Не ярким, жизнерадостным светом, а тусклым, желтоватым свечением настольной лампы или возможно ночника. Этот маленький квадрат света в темном фасаде дома казался Нэнси одновременно и обнадеживающим, и бесконечно печальным. Что он значил? Может, Робин нашла в себе силы открыть книгу, и сейчас ее пальцы скользят по строчкам, но глаза не видят букв, а мозг отказывается воспринимать смысл? Или, что было более вероятно, она сидела на полу, зарывшись в старую картонную коробку, и разглядывала их со Стивом немногочисленные фотографии? Нэнси представляла, как Робин часами смотрит на его улыбку на фотобумаге. Она чувствовала эту боль как свою собственную. Ей хотелось выйти из машины, подойти к двери, постучать. Просто сказать: «Я здесь». Но ее ноги становились ватными, а сердце начинало бешено колотиться, выстукивая один и тот же обвинительный приговор: «Виновата. Виновата. Виновата». Она боялась увидеть в глазах Робин не только горе, но и упрек. Боялась, что та скажет то, о чем Нэнси думала каждую секунду. Или, что было еще страшнее, что Робин просто посмотрит на нее пустым, ничего не выражающим взглядом, словно она всего лишь призрак, не стоящий внимания. Минуты текли. Свет в окне не гас и не менялся. Он был как маяк в ночи, но маяк, который указывал не на путь к спасению, а на место кораблекрушения. Нэнси сидела, не двигаясь, ее пальцы сжимали руль до побеления костяшек. Она ждала… чего? Что Робин выглянет в окно? Что свет погаснет, сигнализируя о попытке уснуть? Но ничего не происходило. Только тусклый, немой свет, говорящий о том, что там, за стеклом, существует боль, с которой она не в силах помочь. В конце концов, с глухим выдохом она завела двигатель и медленно, почти на холостых оборотах, тронулась с места. Она не смотрела больше в окно. Она просто уезжала, оставляя за собой этот маленький огонек горя, чувствуя, как тяжесть на ее плечах становится с каждым метром все невыносимее. Дома ее ждала все та же тишина. Она прошла наверх, в свою комнату, и закрыла дверь. Ритуал был всегда один и тот же: она подходила к окну и смотрела на темную улицу, представляя, что видит тот самый тусклый свет вдалеке. Потом она ложилась в кровать и закрывала глаза, и перед ней снова вставал Стив — не мертвый и бледный, а живой, улыбающийся, с уложенными волосами и добрыми, уставшими глазами.

***

Прошло две недели. Четырнадцать дней, которые должны были бы смягчить остроту потери, но вместо этого лишь вогнали ее глубже, превратив из острой раны в тупую, постоянную боль, ставшую частью самого существа Нэнси. Жизнь, с ее безжалостной настойчивостью, пыталась втянуть ее обратно в привычное русло. Мир не остановился, и он требовал от нее участия. На столе в ее комнате, рядом с потрепанной фотографией Барб, появилась стопка брошюр и форм для поступления в Эмерсон. «Осталось пять месяцев до переезда», — повторяла она себе как мантру. Это была ее цель, ее свет в конце тоннеля, вырытый ею самой еще до того, как Хокинс окончательно превратился в ад. Но теперь даже эти бумаги, эти обещания блестящего будущего, казались ей чужими, почти предательскими. Как она могла думать о карьере, о статьях, о студенческой жизни, когда под землей лежал парень, который был в нее влюблен? Который умер, чтобы эта ее глупая, эгоистичная мечта вообще могла состояться? Чтобы заглушить внутренний голос, она хваталась за любую деятельность. Она помогала матери по дому с навязчивым, почти маниакальным рвением, вытирая пыль в самых недоступных углах и перемывая посуду, которая и так сияла чистотой. Она записалась на волонтерскую работу — помогала разбирать завалы и распределять гуманитарную помощь в тех частях города, что больше всего пострадали от «землетрясения». Она даже предложила помощь Майку с его школьными докладами, засиживаясь с ним допоздна и вдалбливая в него основы грамматики и структуру эссе с таким терпением, которого у нее никогда не было раньше. И в эти моменты, погруженная в рутину, ей почти удавалось обманывать себя. Она могла притвориться, что они и правда победили. Что монстр повержен, ворота закрыты, и теперь настало время зализывать раны и строить свою счастливую жизнь. Она могла натянуть на лицо маску нормальности, улыбнуться продавщице в магазине, кивнуть соседу. Она могла делать вид, что ее сердце не сжимается каждый раз, когда она проезжала мимо дома Стива, или когда по радио играла одна из тех глупых поп-песен, которые когда-то любил Стив. Но притворство было хрупким, как стекло. Оно разбивалось каждую ночь, когда она оставалась одна в тишине своей комнаты. Боль никуда не уходила. Она была как фоновый шум, низкий гул, который становился оглушительным в моменты покоя. Она чувствовала ее физически — тяжелый, холодный камень в груди, который мешал дышать полной грудью. Парень, влюбленный в нее, разлагался сейчас в земле по ее вине. И никакое притворство не могло изменить этого факта. Единственное, в чем она не могла и не хотела себя обманывать, — это в своих мыслях о Робин. Они были навязчивыми, постоянными. Она ловила себя на том, что во время волонтерской работы ее взгляд автоматически искал в толпе высокую, худощавую фигуру с короткими каштановыми волосами. За обеденным столом она думала о том, ест ли сейчас Робин. Нэнси не могла понять природу этой зацикленности. Может, это было просто человеческое сопереживание? Она знала горе, знала его вкус и цвет, и видеть его в ком-то другом было невыносимо. Может, это было чувство вины, которое связывало их невидимой, но прочной нитью? Или, что было более вероятно и одновременно более пугающе, за время этого совместного апокалипсиса они стали не просто союзниками или официальными друзьями. Они стали близки. Они делились страхами в темноте, прикрывали друг друга в бою, понимали друг друга без слов. И потеря Стива была не просто общей утратой; это была рана, нанесенная их странной, едва успевшей сформироваться связи, оставив ее кровоточащей и незаживающей. На этой неделе она сдерживала свой порыв и проезжала мимо дома Робин всего два раза. Первый раз окно было темным, и это заставило ее сердце упасть. Второй раз, вечером, когда небо было затянуто тяжелыми, низкими тучами, сулящими дождь, а уличные фонари еще не зажглись, она увидела нечто, от чего у нее перехватило дыхание. Она притормозила на привычном месте, под сенью того же клена, и ее взгляд сразу же нашел фигуру под одним из деревьев на участке Робин. Это была она. Сидела на земле, прислонившись спиной к стволу, поджав колени. И в ее руке, зажатой между длинными пальцами, горела красная точка. Сигарета. Нэнси моргнула, не веря своим глазам. Робин была яростной противницей курения. Нэнси прекрасно это знала. Она видела, как та с отвращением отбирала сигарету у Эдди, когда тот пытался закурить в ее машине, и с силой швыряла ее в урну со словами: «Ты что, хочешь сдохнуть от рака легких, Мансон? Это так банально!» А теперь эта самая сигарета выглядела в ее руке настолько чужеродно, так неестественно, что мозг Нэнси отказывался воспринимать картинку целиком. Но нет, это был табачный дым, медленной, ленивой струйкой выплывавший из ее полуоткрытых губ и растворяющийся в сыром вечернем воздухе. Шок постепенно отступил, уступив место пристальному, почти болезненному наблюдению. Было довольно далеко и темно, но Нэнси всматривалась, ловя каждую деталь. Она разглядела темные, почти фиолетовые синяки под глазами Робин, которые даже сумерки не могли скрыть. Щеки ее ввалились, очертив скулы слишком резко, слишком по-взрослому. И усталость… не просто физическая усталость, а всепоглощающее, тотальное истощение, с которым она подносила сигарету ко рту, делала медленную, глубокую затяжку и так же медленно выпускала дым. В ее позе, в каждом движении читалась такая безысходность, что у Нэнси сжалось горло. Робин курила не для вида, не потому, что это было круто. Она курила, потому что это было единственное, что она могла сейчас контролировать. Единственное маленькое, ядовитое утешение в мире, который перестал иметь смысл. А Нэнси не могла оторвать взгляд от этой сигареты. Этот простой, бытовой жест был криком о помощи, более громким, чем любые слова. Это был признак того, что Робин ломается, что она отчаянно пытается найти хоть какую-то опору, даже такую хрупкую и разрушительную. И Нэнси поняла, что не может больше просто наблюдать из тени. Ей нужно было понять, что происходит. Узнать больше. Она не заглушила двигатель, когда остановилась, и сейчас ее нога, почти бессознательно, нажала на педаль газа. Машина плавно тронулась с места, но на этот раз она поехала не домой. Она ехала к человеку, который, как она надеялась, мог что-то знать. К единственному, кто, возможно, тоже видел эту трансформацию, кто пытался достучаться до Робин, пока она сама пряталась в своей машине, парализованная виной.

***

Дом, где теперь жил Эдди, был одноэтажным, скромным строением на окраине города, которое его дядя купил за бесценок в разгар массового исхода из Хокинса. Он выглядел неухоженным, краска на ставнях облупилась, но в окнах горел свет, что уже было признаком жизни. Нэнси припарковалась на противоположной стороне улицы, несколько минут сидя в машине и собираясь с духом. Стук ее каблуков по тротуару прозвучал неестественно громко в вечерней тишине. Она постучала в дверь дважды, четко, стараясь не выдать внутренней дрожи. Из-за двери донеслись шаги, и через мгновение на пороге возник Эдди. Он был в своей привычной футболке с какой-то невнятной метал-группой, волосы были собраны в небрежный хвост, а на лице застыло выражение легкой отстраненности, которое он, казалось, носил как щит. Он выглядел помятым, под глазами были те же тени, что и у всех них, но в целом живым. — Нэнси Уилер, — произнес он, и на его губах дрогнула привычная, кривая улыбка, которая не достигала глаз. — Что привило тебя в мою скромную обитель? Он всегда вел себя как Эдди. Даже сейчас, после всего. Шутил, как будто ничего не изменилось. Но Нэнси было тяжело обмануть. Она видела боль в его глазах так же отчетливо, как и в своем отражении в зеркале. Она видела, как его взгляд на секунду затуманивается, когда он думает, что на него не смотрят, и как его пальцы бессознательно теребят шрам на животе, оставшийся после встречи со стаей летающих монстров. — Можно войти? — спросила она, и ее голос прозвучал тише, чем она хотела. — Конечно, милости прошу в мое логово, — он отступил, пропуская ее внутрь с театральным взмахом руки. Дом пах старым деревом, пиццей и табаком. В гостиной царил творческий хаос: гитары, стопки пластинок, разбросанные фигурки для D&D, постеры с чудовищами, которые теперь казались Нэнси жалкой пародией на настоящий ужас. Они прошли на кухню, заставленную пустыми банками из-под газировки. — Что предложить благородной даме? — Эдди принялся рыться в холодильнике. — У нас есть… э-э-э… вода из-под крана, немного подозрительного молока, или, если ты чувствуешь себя особенно смелой, остатки какого-то напитка, который, кажется, начал самостоятельную жизнь. — Эдди, — Нэнси прервала его, не в силах терпеть эту игру. Ее голос прозвучал резко, обрывая дурашливость. Она стояла посреди кухни, сжимая ремешок своей сумочки. — Ты знаешь, что Робин курит? Эдди замер, его спина напряглась. Он медленно закрыл дверцу холодильника и обернулся. На его лице не было удивления. Только усталая, тяжелая покорность. — Да, — просто сказал он. — Знаю. Этот простой ответ, отсутствие каких-либо шуток или отрицаний, подтвердили худшие опасения Нэнси. Это не было разовой слабостью. — Каждый справляется как может, Уилер, — продолжил Эдди, отводя глаза и разглядывая узор на линолеуме. — Ты не можешь ее в этом винить. Нэнси нахмурилась, чувствуя, как в груди закипает что-то горячее и острое. — Я не собиралась ее осуждать, — ее слова прозвучали отточенными, как лезвие. — Я переживаю за нее. Я знаю, что это не она виновата. Виновата только Нэнси. Они замолчали. Эдди выглядел неестественно с этой неподдельной, немой грустью на лице. Его привычная маска шутника сползла, обнажив израненного молодого человека, который тоже потерял друга. — Ты говорил с ней? — наконец спросила Нэнси, почти боясь ответа. Эдди поднял на нее взгляд. В его глазах была усталость. — Это мало было похоже на разговор, но да. Она приходит ко мне раз в несколько дней. Осознание того, что Робин выбирала поддержку Эдди, ее собственной, отозвалось в душе Нэнси острой, ревнивой болью. Почему не к ней? Потому что она виновата. Потому что ее присутствие было бы постоянным напоминанием о том, что случилось. Но, присмотревшись, Нэнси увидела нечто еще, спрятанное за его словами. Что-то, написанное между строк, какая-то тень, лежащая на нем. — Зачем? — спросила она прямо, ее голос был тихим, но настойчивым. — Зачем она к тебе приходит, Эдди? Он посмотрел на нее как человек, хранящий чужую тайну, но в его взгляде было и нечто другое. Знакомая, грызущая вина. Он тяжело вздохнул, потер ладонью лицо. — Слушай, я знаю, что это хреново, — начал он, глядя куда-то в сторону. — Она просто спросила меня… А я не хотел, чтобы после моего отказа она пошла к каким-нибудь придуркам, которые подсунут ей какую-нибудь дрянь, и… — он замолкал, подбирая слова. — Ты что, продаешь Робин наркотики? — голос Нэнси стал ледяным, ее глаза расширились от ужаса. Мысль сама по себе была чудовищной. Боже, какая же она была дура! Ей не следовало отдаляться, не следовало позволять своей вине удерживать ее на расстоянии. Пока она пряталась в своей машине, Робин скатывалась в пропасть. Что-то внутри нее, холодное и безжалостное, бесконечно шептало: «Это твоя вина». Но Эдди тут же изменился в лице. Его глаза широко раскрылись, а маска безразличия мгновенно сменилась паникой. — Что? Нет! — почти выкрикнул он, отчаянно мотая головой. — Нет, черт возьми! Это просто травка! Ничего серьезного, клянусь! Просто марихуана! Он выглядел искренне встревоженным ее предположением. Травка. Это, конечно, лучше тяжелых наркотиков, но все равно… все равно это вызывало у Нэнси волну беспокойства. Это было бегство. Такой же способ убежать от боли, как и ее собственная лихорадочная деятельность, только гораздо более разрушительный. Нэнси молчала, переваривая информацию, пытаясь загнать обратно поднимающуюся панику. Эдди, видя ее молчание, продолжил, его слова теперь лились оправдательным потоком: — Она пришла ко мне спустя несколько дней после похорон. Она выглядела ужасно. Я клянусь, ее взгляд был мертвее, чем у… кхм. Она попросила сначала сигареты. А когда пришла на следующий день, сказала, что не спит. И по ней это было видно. Спросила, нет ли у меня чего-нибудь… ну, я и дал. Проверенная вещь, все натурально. Эта трава довольно легкая, как раз, чтобы немного забыться и уснуть. Тишина повисла между ними снова, но на этот раз она была другой — тяжелой, насыщенной неприятными откровениями. Нэнси пыталась понять, что ей делать, что она чувствует. Гнев на Эдди? Да, был. Но и понимание тоже. Он пытался помочь, как умел. И он был прав — в своем отчаянном состоянии Робин могла найти что-нибудь похуже. Единственная мысль, которая ярко горела в ее сознании, затмевая все остальное, была: «Мне нужно увидеть Робин». Не украдкой, из далека, а вблизи. Посмотреть ей в глаза. Поговорить с ней или просто помолчать вместе. Сделать что угодно. Даже если Робин прогонит ее, даже если ее взгляд будет полон ненависти, она должна попытаться быть рядом. Быть ее опорой. Она хочет быть ее опорой. — Когда Робин придет в следующий раз? — спросила Нэнси, ее голос был твердым, полным новой решимости. Эдди покрутил в руках странную металлическую фигурку — какого-то демона для своей игры. — Она заходила три дня назад, — сказал он, не глядя на нее. — Значит, скорее всего, придет завтра. Вечером. Нэнси кивнула. Настала тишина, но на этот раз не неловкая, а сосредоточенная. Ее мысли все так же вращались вокруг Робин, но теперь она также видела и горе Эдди. Он тоже потерял друга. Стива, который, против всех ожиданий, принял его, защищал его, верил в него. — Эдди, — тихо сказала она. — Как ты? Он сразу понял, о чем она. Его плечи слегка сгорбились, и он лишь грустно, почти незаметно покачал головой, глядя в пол. Никаких шуток, никаких уклончивых фраз. Просто молчаливое признание того, что ничего не стало лучше. Что боль никуда не ушла. И в этом молчании они поняли друг друга лучше, чем за все предыдущие разговоры.