Бостон

Дни текли, сливаясь в череду тихих встреч и негромких разговоров. Они виделись еще пару раз. Сидели в «Хокинс Хабе», допивая остывший кофе, катались на машине Нэнси с открытыми окнами, подставляя лица свежему ветру, или просто молча сидели на скамейке в парке, наблюдая, как весна окончательно вступает в свои права. Деревья покрывались молодой листвой, воздух пах влажной землей и цветами, но для них обоих мир все еще оставался выцветшим, лишенным прежней яркости. Они научились существовать в этом новом, приглушенном режиме. Нэнси рассказывала забавные истории, которые Майк приносил из школы, делилась своими тревогами о предстоящем переезде в Бостон в конце лета — эти разговоры казались такими незначительными на фоне пережитого, но они были островком нормальности, за который она цеплялась. Робин же была менее разговорчива. Ее ответы часто сводились к коротким «ага» или «понятно», произнесенным тихим, хрипловатым голосом. Но иногда, совсем ненадолго, с ней случались просветы. Она могла неожиданно хрипло рассмеяться над шуткой, усмехнуться чему-то своему или выпалить какой-нибудь настолько абсурдный и специфический факт о жизни глубоководных моллюсков или теории струн, что Нэнси на мгновение впадала в ступор. В эти секунды Нэнси ловила себя на мысли, что заглядывает в ту самую, настоящую Робин, умную, саркастичную и полную жизни. Но моменты эти были хрупкими, как мыльные пузыри. Они лопались так же внезапно, как и появлялись. Тень набегала на лицо Робин, взгляд затуманивался, уходя куда-то внутрь, в мир болезненных воспоминаний, и она снова «тухла». Нэнси каждый раз было невыносимо больно наблюдать за этим превращением, за тем, как боль безжалостно возвращала подругу в жестокую реальность. Инициатором их встреч почти всегда была Нэнси, поэтому, когда в один из вечеров раздался телефонный звонок, и Карен, сняв трубку, крикнула дочери: «Нэнси! Тебя Робин!», — у нее на мгновение перехватило дыхание. Она взяла трубку, и ее сердце учащенно забилось. — Алло? — Нэнси? — голос Робин в трубке звучал сдавленно, натянуто, как струна. — Это я. — Я слышу. Что-то случилось? — Мне… мне нужно сходить домой к… Стиву. — Робин говорила быстро, почти тараторя. — Его родители уезжают. Навсегда. Прямо сейчас собирают вещи. Миссис Харрингтон позвонила… сказала, я могу прийти и забрать кое-что из его вещей, пока они не отдали все на благотворительность. Она замолчала, и Нэнси услышала ее короткий, нервный вдох. — Я не могу одна. Поедешь со мной? Вопрос прозвучал как мольба. И Нэнси, не раздумывая ни секунды, была готова на все. Сам факт, что Робин позвонила ей, выбрала именно ее в этот сложный момент, наполнял ее странной смесью горя и гордости. — Конечно, — тут же ответила она, и ее собственный голос прозвучал тверже, чем она ожидала. — Сейчас выезжаю. Буду у тебя через десять минут. Они договорились ехать сразу. Дорога до дома Харрингтонов пролетела в тягостном, давящем молчании. Нэнси включила радио на минимальную громкость, и тихая, меланхоличная мелодия лишь подчеркивала звенящую тишину в салоне. Она украдкой поглядывала на Робин. Та сидела, склонив голову к окну, но Нэнси видела, как ее нога беспокойно подрагивала, отбивая нервный ритм. Когда Робин села в машину, от нее пахло сигаретным дымом, едким и горьковатым. Она никогда не курила при Нэнси, и та понимала — Робин стыдилась этой своей слабости, этого нового, уродливого ритуала. Сама Нэнси относилась к курению спокойно, она выкурила пару сигарет из любопытства на вечеринке со Стивом, но это не вызвало у нее ничего, кроме неприятного привкуса во рту и неприятного головокружения. Сейчас же этот запах вызывал у нее лишь острую жалость и желание защитить. Они подъехали к дому, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в багрово-золотые тона. Знакомый дом выглядел пустынно и неестественно опрятно. Они молча вышли из машины и направились к парадной двери. Но, подойдя вплотную, Робин замерла, словно вкопанная. Она стояла, уставившись на темное дерево двери, ее плечи были напряжены, а руки сжаты в кулаки. Казалось, она не в силах сделать последний шаг. Нэнси, не раздумывая, сделала единственное, что пришло в голову. Она мягко протянула руку и коснулась запястья Робин. Кожа была холодной. Робин вздрогнула и медленно перевела на нее взгляд. Ее глаза были полны безмолвного ужаса. — Ты справишься, — тихо, но очень четко сказала Нэнси. Она смотрела Робин прямо в глаза, и в ее голосе не было ни капли сомнения. Она верила в это. Верила в Робин сильнее, чем во что-либо в последнее время. И, казалось, эта вера передалась и самой Робин. Напряжение в ее плечах чуть ослабло, а во взгляде, сквозь пелену страха, проглянула знакомая, живая решимость. Нэнси не торопила ее. Она просто стояла рядом, держа ее за запястье, готовая в любой момент либо подтолкнуть ее вперед, либо развернуться и увести прочь, подальше от этого места. Ее приоритетом была Робин, а не вещи в этом доме. Наконец, Робин глубоко, с видимым усилием вдохнула и подняла руку. Ее костяшки побелели, когда она постучала в дверь. Дверь открыла миссис Харрингтон. Она была безупречна, как всегда — строгий костюм, безукоризненная прическа, макияж. Но глаза… Годы светских раутов и притворства не смогли скрыть главного — в ее глазах стояла та же пустота, то же бездонное горе, с которым уже знакома Нэнси. Женщина пыталась улыбнуться, но улыбка вышла напряженной, фальшивой. — Робин, дорогая. И Нэнси… — ее голос звучал неестественно бодро. — Проходите, пожалуйста. Берите все, что посчитаете нужным. Мы… мы уезжаем завтра утром. Нэнси ответила ей такой же вымученной, светской улыбкой. — Спасибо, миссис Харрингтон. Они прошли внутрь. В доме пахло лаком для мебели и пустотой. На втором этаже дверь в комнату Стива была закрыта. Нэнси на мгновение остановилась перед ней, и в голове пронеслись обрывки воспоминаний. Последний раз она была здесь… после пропажи Барб. Больше она сюда не возвращалась. Робин толкнула дверь, и они вошли. Комната замерла во времени. Стопки видеокассет с надписями, сделанными его рукой, громоздились на полке. На стенах — постеры с полуобнаженными девушками и музыкальными группами. Кровать была аккуратно заправлена, слишком аккуратно — явно дело рук миссис Харрингтон. На прикроватной тумбочке стояли флакончики с его любимыми средствами для волос, лежали солнечные очки, несколько монет, смятые бумажки. Здесь все еще витал его запах, его присутствие. Робин замерла на пороге, ее взгляд скользил по знакомым вещам, словно она боялась потревожить их. Потом она резко, почти порывисто, шагнула к тумбочке и взяла что-то маленькое и красное. Нэнси подошла ближе и увидела бейджик из «Скупс Ахой». На красной, пластиковой карточке белым было выведено его имя. Робин сжала бейджик в ладони, ее пальцы сомкнулись так крепко, что края пластика впились в кожу. Она смотрела на него долго-долго, а потом, не говоря ни слова, сунула его в карман джинс. Все ее движения были резкими, сдержанными. Она держалась, не позволяя чувствам взять верх. Не здесь. Не сейчас. Затем они подошли к гардеробу. Робин медленно провела рукой по вешалкам, касаясь рубашек, футболок, свитеров. И вдруг ее взгляд упал вглубь шкафа, в угол. Туда, где, стараясь быть незаметной, стояла бита, утыканная гвоздями. Робин хрипло усмехнулась. Звук был горьким и невеселым. — Интересно, что подумает миссис Харрингтон, когда найдет эту штуковину, — прошептала она, глядя на оружие. Продолжая перебирать вешалки, она внезапно замерла. Ее пальцы остановились на джинсовой куртке. Не новой, немного потертой на локтях. Нэнси помнила эту куртку, в ней Стив часто появлялся на общих собраниях в доме Хоппера. Робин аккуратно сняла ее с вешалки и подняла перед собой. Ее взгляд скользил по каждой детали — по выцветшей ткани на плечах, по слегка порванной подкладке, по молнии. Она вдыхала запах, все еще хранившийся в ткани — запах его одеколона, смешанный с чем-то неуловимо своим, просто запах Стива. И тогда, одним решительным движением, Робин надела куртку. Рукава оказались чуть длинноваты, закрывая ее кисти. Она снова глубоко вдохнула, словно пытаясь вобрать в себя последние крупицы его присутствия. Нэнси, прислонившись к косяку двери, наблюдала за ней, затаив дыхание. Это был значимый момент, прощание и принятие одновременно. Робин повернулась к ней. В ее глазах читался немой вопрос, неуверенность. Нэнси улыбнулась уголками губ, и ее голос прозвучал тихо и тепло: — Тебе идет. На лице Робин дрогнуло подобие улыбки, грустной и благодарной. Она отвела взгляд, но куртку снимать не стала. Закончив с гардеробом, они замерли посреди комнаты, окидывая ее прощальным взглядом. Казалось, все уже осмотрено, все болезненные сувениры из прошлого собраны. Но вдруг Робин, стоявшая рядом, резко напряглась. Нэнси почувствовала это напряжение, словно удар током, и проследила за ее взглядом. Робин смотрела на календарь, висевший на стене рядом с тумбочкой. Он был открыт на трех месяцах весны. И взгляд Нэнси сам, будто притянутый магнитом, упал на одно число в мае, обведенное жирным черным маркером. Рядом с датой было размашисто выведено одно слово: «Мичиган». Нэнси нахмурилась. Что это могло значить? И тут до нее дошло. Дата… она была знакомой. Она знала, что день рождения Робин в конце мая, но никогда не знала точного числа. Теперь оно было перед ней, обведенное так старательно, как будто это был самый важный день в году. — Что значит «Мичиган»? — тихо спросила Нэнси, уже догадываясь о ответе. Робин молчала, ее лицо стало каменным. Она смотрела на это слово, словно пытаясь стереть его силой мысли. — Он… — голос Робин сорвался, стал хриплым, едва слышным. — Мы должны были уехать. Это была его дурацкая идея. Сказал… «Робин, надо же нам хоть раз выбраться из этой дыры просто так. Не чтобы спасти мир, а чтобы… развеяться. Всего на один день». И снова, как удар хлыста, их настигла жестокая реальность. Теперь никаких поездок. Никаких побегов. Только тишина и пустота, оставшиеся после него. Робин резко, одним движением, вытерла глаза тыльной стороной ладони в рукаве его куртки, резко развернулась и, не оглядываясь, вышла из комнаты. Навсегда. Когда Нэнси вышла на улицу, Робин уже сидела в машине, уставившись в лобовое стекло. На ней все еще была его куртка. Уже стемнело, и в салоне было почти темно, лишь тусклый свет уличного фонаря слабо освещал ее профиль. Они поехали в сторону дома Робин. Нэнси украдкой поглядывала на свою спутницу. Робин сидела, отвернувшись к окну, поджав ноги. Одна ее рука была прижата ко рту, сдерживая рыдания, а другала лежала на коленях, сжатая в кулак. Ее плечи слегка вздрагивали. Нэнси знала — Робин плачет. Тихо, беззвучно, по-взрослому. И от этого зрелища ее собственное сердце сжималось так больно, словно его разрывали на части. Они ехали в полной тишине, и лишь прерывистое, неровное дыхание Робин нарушало ее. Ближе к дому дыхание Робин стало ровнее. Она все так же сидела, отвернувшись, но теперь ее руки поднялись, чтобы вытереть следы слез с щек. Нэнси остановила машину на привычном месте. Теперь ее взгляд был полностью сосредоточен на девушке рядом. Она ждала. Робин, почувствовав ее взгляд, медленно повернула к ней голову. Ее глаза были красными, опухшими от слез, в них читалась вся пережитая за этот вечер боль, вся усталость, все опустошение. Глядя в эти глаза, Нэнси не смогла сдержаться. Она мягко протянула руку и накрыла ею сжатый кулак Робин, лежавший на коленях. — Я так горжусь тобой, Робин, — прошептала она, и ее голос дрогнул от переполнявших ее чувств. — Ты сегодня была невероятно сильной. Уголки ее губ дрогнули в теплой, искренней улыбке. Робин покачала головой, и свежая слеза скатилась по ее щеке. — Я постоянно плачу, — выдохнула она с горьким стыдом. Нэнси не отводила взгляда, и ее глаза по-прежнему светились неизменной теплотой и принятием. — Как и я. Ты можешь плакать столько, сколько тебе нужно. Если кто-то скажет тебе обратное, просто отправь их ко мне. Я с ними разберусь. И тогда Робин улыбнулась. Слабо, едва заметно, но это была настоящая, теплая, живая улыбка, впервые за долгие недели. Она не дотягивала до ее прежних, беззаботных ухмылок, но эта хрупкая улыбка, была лучшим, что случалось с Нэнси за все это невыносимое время. Момент длился недолго. Робин потянулась к ручке двери, и только тогда Нэнси убрала свою руку. На ее ладони осталось ощущение холода от пальцев Робин, и она почувствовала странную, пронзительную пустоту без этого прикосновения. Робин вышла из машины, но, прежде чем закрыть дверь, наклонилась и посмотрела на Нэнси своим проницательным, чуть осунувшимся взглядом. — Спасибо, Нэнси, — сказала она просто, но в этих двух словах заключалась целая вселенная смыслов. Затем она захлопнула дверь и быстро зашагала к своему дому, ее силуэт в слишком большой куртке Стива скрылся в темноте. Нэнси еще несколько минут сидела в машине, не в силах тронуться с места, пока в окне Робин не зажегся знакомый тусклый, желтоватый свет. Лишь тогда она завела двигатель и медленно поехала домой, увозя с собой тяжесть этого вечера и крошечную искру тепла, оставленную той самой, хрупкой улыбкой.