Бостон

Воздух в прихожей был густым и неподвижным, пахнущим пылью, старым деревом и чужими жизнями. Нэнси толкнула дверь плечом, с трудом удерживая тяжёлую картонную коробку, и на мгновение замерла на пороге. За спиной у неё, так же затаив дыхание, стояла Робин. Перед ними лежала их квартира. Пустая. Безлюдная. Исключительно их. Она не была большой — скорее, уютной. Гостиная с кухонной нишей, две смежные спальни и ванная. Но для них двоих, вернее, троих, с учётом пушистого члена семьи, это было более, чем достаточно. Солнечный свет, яркий и уже по-осеннему пронзительный, пробивался в единственное окно гостиной, освещая парящие в воздухе пылинки. Деревянный пол скрипел под ногами, а за окном шумел незнакомый город — не глухой, замкнутый гул Хокинса, а живой, многослойный рокот Бостона. — Ну, — выдохнула Робин, ставя свою коробку на пол. Её голос гулко отозвался в пустоте. — Мы здесь. — Мы здесь, — эхом откликнулась Нэнси, чувствуя, как комок волнения и радости подкатывает к горлу. Они стояли посреди гостиной, не решаясь сделать первый шаг, будто боялись спугнуть хрупкую реальность происходящего. Всё это — потрескавшаяся краска на подоконнике, потертый линолеум на кухне, ниша для будущих книжных полок — было их. Арендованной, оплаченной её родительскими деньгами и четырёхмесячной работой Робин у мистера Дэвидсона, но уже — их. Родители Нэнси были счастливы, что дочь не будет одна в большом городе. Они так и не узнали и, возможно, не узнают, кем на самом деле приходятся друг другу их дочь и Робин Бакли. И сейчас это было неважно. Из переноски, стоявшей у ног Робин, донёсся обильный мяукающий вопль. Бостон, чьи габариты уже с трудом умещались в стандартную дорожную сумку, требовал немедленного освобождения и изучения новых владений. Робин присела, расстегнула молнию, и оттуда, не спеша, с достоинством, вышел внушительных размеров кот. Он был уже не тем крошечным, умещающимся на ладошках комочком, каким они нашли его на обочине. Теперь это был солидный зверь с лоснящейся шерстью, мощными лапами и огромными, как у совы, жёлтыми глазами. Бостон замер, обводя помещение оценивающим взглядом. Его нос повёл себя, улавливая новые запахи. Оглянувшись на девушек, он отправился в обход территории: обнюхал плинтус у входа, потерся щекой о дверной косяк, оставив первые метки, заглянул в пустую кухонную нишу. Затем он вернулся в центр гостиной, лёг, вытянул передние лапы и громко зевнул, демонстрируя свой величественный статус в этой квартире, после чего принялся тщательно вылизывать собственную грудь. — Ну, по крайней мере, он не в стрессе, — с лёгкой усмешкой заметила Нэнси. — Его волнует лишь полная миска еды, — парировала Робин, но смотрела на кота с нежностью. Они едва успели вскрыть первую коробку с кухонной утварью, как в дверь постучали — тяжёлые, настойчивые удары, которые могли принадлежать только одному человеку. — Открывайте, пока я тут со всем вашим хламом не рухнул! — донёсся из-за двери голос Эдди, полный драматического страдания. Нэнси распахнула дверь. На пороге, красный от натуги, стоял Эдди, сгибаясь под тяжестью огромной коробки с маркировкой «КНИГИ/НЕНСИ». — Ну и багаж у вас, Уилер, — прохрипел он, с трудом переступая порог и с грохотом опуская коробку на пол. — Кирпичи, что ли, собирала? Я чуть пупок не надорвал, поднимаясь по этой проклятой лестнице. В следующий раз нанимайте грузчиков. — Мы и наняли. Тебя, — невозмутимо парировала Робин, подходя и хлопая его по плечу. — Плата — пицца и вечная благодарность. — Вечная благодарность меня не прокормит, — проворчал Эдди, но в его глазах прыгали весёлые чертяшки. Он выпрямился, с наслаждением разминая спину, и окинул квартиру взглядом. — Ничего так. Уютненько. Тесновато, конечно, но зато по-семейному. Пока Эдди приходил в себя, Нэнси принялась за коробку с фотографиями. Она достала несколько рамок. На одной — она и Стив на Рождество 1983 года. Они оба такие молодые, улыбающиеся, с блеском в глазах, пережили настоящую бурю, как они думали единственную. На другой — Стив и Робин на смене в «Family Video». Робин корчит рожу в объектив, а Стив, стоя за её спиной, смотрит на неё с такой смесью усталой привязанности и притворного возмущения, что у Нэнси сжалось сердце. И последняя — её любимая. Тайный снимок Макс: она, Робин и Эдди на импровизированной вечеринке в честь их отъезда. Они сидят на полу в гостиной у Баерсов, все трое смеются, а на заднем плане виден Майк, размахивающий руками, что-то горячо доказывая Уиллу. Она расставила их на длинной полке, которая служила главным алтарём их нового дома. Эдди подошёл и молча посмотрел на фотографии. Он ткнул пальцем в ту, где был он. — Макс, маленькая шпионка, — хрипло рассмеялся он. — Хороший кадр. — Лучший, — тихо согласилась Робин, подходя к ним. Они стояли втроём перед этим импровизированным алтарём памяти и будущего, а Бостон, закончив гигиенические процедуры, устроился на полу рядом, наблюдая за ними с ленивым любопытством.

***

Следующие недели пролетели в вихре распаковки, обустройства и привыкания к новому ритму. Квартира постепенно превращалась в дом. Поверхности, которые сначала пустовали, теперь были заставлены кассетами Робин, её причудливыми находками с блошиных рынков — старыми глобусами, механическими птицами, цветными стёклами. Книги Нэнси аккуратно стояли на полках, её рабочий стол у окна был завален конспектами и статьями для университетской газеты. У каждой из них была своя комната. Нэнси — светлая, строгая, с рабочим столом. Робин — чуть более тёмная, заставленная стеллажами с пластинками и постером с Дэвидом Боуи, который Эдди приклеил на стену в первый же их день. Но несмотря на это, они почти всегда старались быть вместе. Через неделю после переезда, Робин нашла себе работу. Это был винтажный магазин винила и кассетной музыки недалеко от их дома. Владельцем был немного экстравагантный мужичок и его милая жена. Они быстро нашли общий язык с Робин. Мама звонила Нэнси каждый день. Иногда на телефон отвечала Робин, и они могли мило поболтать о чем-нибудь с Карен, прежде чем она передавала трубку Нэнси. Эта картина каждый раз разливалась теплом в сердце Нэнси. Родители Робин впервые позвонили спустя две недели. Робин говорила с ними недолго, а затем пошла к Нэнси и упала в ее объятия. Вечерами, после учёбы Нэнси и работы Робин, они устраивались на небольшом диване под уличным фонарём, свет которого пробивался сквозь окно, и смотрели старые фильмы, которые Нэнси брала в университетской библиотеке. Бостон неизменно устраивался между ними или на спинке дивана, положив голову на плечо одной из них, и следил за экраном с видом искушённого критика. Иногда они просто молча сидели, и Нэнси читала, а Робин перебирала струны на подаренной Эдди гитаре, подбирая аккорды. Эти звуки — шелест страниц, тихая музыка, мурлыканье кота — стали саундтреком их новой жизни. Бостон стал неотъемлемой частью их дуэта. Он вырос в огромного, грациозного зверя с бархатистой чёрной шерстью, но сохранил детскую привычку следовать за ними по пятам. Он встречал Нэнси с учёбы, сидя на подоконнике в гостиной, и провожал до двери. Он «помогал» Робин раскладывать пластинки, заботливо прижимая лапой особенно понравившиеся конверты. Он с упоением гонялся за солнечными зайчиками по полу и воровал их носки, пряча в самых неожиданных местах. По ночам он выбирал, у кого из девушек спать сегодня, и будил их утром, нежно тычась мокрым носом в щёку. Он был тихим и пушистым хранителем их новой, размеренной жизни.

***

Прошло два месяца. Однажды субботним утром Нэнси проснулась от того, что Бостон, спавший в ногах, решил сменить позицию и всей своей внушительной массой лег ей на живот. Она ахнула, открыла глаза и на секунду замерла, как это случалось почти каждое утро — не сразу понимая, где находится. Не бежевые обои её старой комнаты в Хокинсе, а выкрашенная в мягкий серо-голубой цвет стена. Не привычный скрип половиц под ногами Теда, а далёкий гул машин за окном. И не тишина, полная невысказанного напряжения, а… запах. Сначала она почувствовала его подсознательно — тёплый, копчёный, маслянистый, невероятно аппетитный. Затем он оформился в сознании: яичница, бекон, что-то свежее, зелёное, и под ним — сладковатый дух сдобной выпечки. Бостон, почуяв, что Нэнси проснулась, зевнул, показав розовую пасть и острые клыки, грациозно спрыгнул с кровати и направился к двери, оглядываясь на Нэнси, явно намекая на желание быть накормленым. Его чёрный хвост был поднят трубой, как знамя. Нэнси с улыбкой последовала за ним. Она накинула на плечи лёгкий халат и вышла в коридор. Квартира, ещё недавно такая пустая и гулкая, теперь была наполнена жизнью. На стенах висели постеры и фотографии, на полках стояли книги и безделушки, а с кухни доносился тот самый волшебный запах и… лёгкое потрескивание. Она замерла в дверях кухни. На столе, застеленном новой клетчатой скатертью, стояла миска со свежим салатом, тарелка с румяными круассанами и две порции идеальной яичницы-глазуньи, с аккуратными, но упругими желтками, а рядом с ними поджаренный бекон. Рядом дымились две кружки кофе. А у плиты, спиной к ней, стояла Робин. На ней были её заношенные джинсы и футболка с The Cure, а волосы были взъерошены, будто она уже успела провести рукой по ним десяток раз. Она что-то шептала, глядя на сковороду, будто заклиная яичницу не подвести её в этот важный момент. Бостон, не в силах сдержать нетерпение, громко мяукнул, глядя на Робин. Робин вздрогнула и обернулась. Увидев Нэнси, она смущённо улыбнулась, и по её веснушчатым щекам разлился лёгкий румянец. — Я… э-э… пыталась сделать всё, как рассказывала, — проговорила она, разводя руками. — Но радио сломалось. Вернее, я его случайно толкнула, когда доставала сковородку. Так что… музыки не будет. Нэнси смотрела на неё — на эту неловкую, прекрасную девушку на их общей кухне, на стол, накрытый для неё, на кота, который уже запрыгнул на свободный стул и с надеждой смотрел на еду. И её сердце сжалось от такого приступа нежности и счастья, что перехватило дыхание. — Всё идеально, — прошептала она, подходя ближе. — Абсолютно. Она обняла Робин за талию и прижалась лбом к её плечу, вдыхая знакомый запах — кофе, бекона и что-то неуловимое, принадлежащее только Робин. — Даже без радио? — с надеждой спросила Робин, её руки обняли Нэнси в ответ. — Особенно без радио. Они сели за стол. Бостон, поняв, что со стола ему ничего не светит, спрыгнул со стула и принялся есть свой корм из милой миски. — Ну как? — с затаённым волнением спросила Робин, когда Нэнси откусила первый кусок яичницы с беконом. — Это… лучший завтрак в моей жизни, — честно сказала Нэнси, и это была правда. Он был простой, но сделанной с такой любовью, что вкус казался волшебным. Они ели, запивая кофе и разговаривая о пустяках. О том, что Бостон прошлой ночью снова уташил её носки, на этот раз под диван. О странном клиенте в магазине Робин, который искал пластинку «для медитации под дождь». О статье, которую Нэнси писала для университетского издания. За окном шумел Бостон, светило осеннее солнце, и их жизнь — такая обычная, такая хрупкая и такая невероятно драгоценная — текла своим чередом. Они были здесь. Они были вместе. Они были дома. И когда Нэнси посмотрела на Робин, которая что-то с энтузиазмом рассказывала, размахивая вилкой, а потом смущённо замолкала, поймав её взгляд, она поняла, что хотела именно этого. Быть здесь, на этой кухне, чувствовать запах кофе и круассанов, наслаждаться этой невероятной девушкой с глазами цвета озера Мичиган.