Кролик.

Собрание назначили на семь. К половине восьмого в гостиной свободного дома — того, что они называли штабом — собрались почти все. Джордж устроился за массивным дубовым столом по центру. Место по умолчанию принадлежало лидеру группы, но Рассел занял его с той деловитой уверенностью, которую никто не решался оспорить. Склонившись над развернутым блокнотом он методично выводил линии карандашом. Границы секторов, таблицы расхода — штрихи ложились на бумагу с маниакальной точностью, контрастирующей с гниющим миром снаружи. Джордж дважды перевернул страницу, вслепую нащупал ластик, стер что-то в верхнем углу до катышков на бумаге и вернулся к чертежу. Ферстаппен сидел на краю того же стола, спиной к Расселу. Правая нога тяжело свисала вниз, левая жестко упиралась армейским ботинком в пол. Кобура с затертым «Глоком» тянула ремень вниз и Макс периодически поправлял её, не глядя. Позади лежала расстеленная карта — потертая на сгибах и покрытая отметками. Красные кресты — обысканные зоны. Синие точки — скопления мертвецов. Черные кружки — враждебные группы. Северный квадрат был обведен жирным черным маркером, и рядом стояла пометка «Л.Х.», две буквы, которые Ферстаппен лично внес четыре дня назад, когда вернулся из города с чужой кровью на руках и вопросами, на которые до сих пор никто не ответил. Маркер продавил бумагу насквозь, и точка после «Х» превратилась в дырку. Юки, как обычно, пришел первым. Пунктуальность въелась в его подкорку намертво. Он сидел на продавленном диване из кожзама, вытянув простреленную ногу, зафиксированную жестким бугром грязных бинтов, и обеими руками опирался на самодельную трость. Рядом с ним, уронив тяжелую голову на кулак, замер Оскар. Под глазами австралийца — тени, которые невозможно было списать на освещение, — в три часа ночи у Оливера забилась капельница, и пришлось промывать трубку кипяченой водой, потому что стерильного раствора больше не осталось. Ричмонд суетливо ткнулся мокрым носом в ботинок Пиастри, обнаружил болтающийся шнурок и с энтузиазмом принялся жевать его мелкими зубами. — Нельзя, — Оскар вяло дёрнул ногой, почти не размыкая век. Щенок воспринял это как начало игры, утробно зарычал и вцепился крепче. Пиастри сдался, оставив шнурок на растерзание. Шарль стоял у двери, привалившись плечом к к пустому, рассохшемуся книжному стеллажу. Вид у него был такой, будто он зашёл сюда по ошибке и уйдет сразу, как только его об этом попросят. Фернандо появился через несколько минут, с двумя металлическими кружками с отбитой эмалью, от которых поднимался пар. Запах шел впереди него — мята, шиповник и что-то третье, горьковатое, из тех трав, что Алонсо собирал за периметром и никогда не утруждал себя объяснениями, что именно. Кто допытывался — получал в ответ кривую улыбку и снисходительное «не сдохнешь». Алонсо поставил одну кружку перед Джорджем — аккуратно, чтобы не задеть блокнот, — пальцы задержались на ручке, пока не убедился, что кружка стоит устойчиво. Рассел поднял глаза и благодарно кивнул. Вторую порцию Фернандо пронес к дивану. Оскар вяло отмахнулся — ладонь поднялась и тут же опустилась обратно на колено. Алонсо молча поставил дымящуюся кружку на пол. Ричмонд мгновенно бросил шнурок, сунулся к жестянке, обжег мокрый нос о край, возмущенно чихнул и забился под диван. Юки проводил щенка тяжелым взглядом, затем скосил глаза на Пиастри. Тот пялился в противоположную стену, где, поверх выцветших обоев, криво висела пробковая доска, изувеченная канцелярскими кнопками. Клочки бумаги пестрели рубленым, агрессивным почерком Макса: буквы вдавлены в бумагу, согласные прорезают листы. «Вода — ДОКЛАД». «Генератор — ЮКИ». «Периметр — ЕЖЕДН.». В самом низу, приколотый намертво, желтел огрызок картона: «Правило №1: никто не выходит один». Ландо пришел последним из тех, кого действительно ждали. Под мышкой — блокнот, карандаш за ухом, в пальцах правой руки — зажигалка. Он протиснулся мимо Леклера; тот лениво посторонился, давая пройти, но Норрис всё равно задел его локтем, пробормотал что-то невнятное — то ли извинение, то ли приветствие, — и стащил от стены стул. В центре комнаты Ландо остановился, развернул стул спинкой вперед, оседлал его и уронил подбородок на скрещенные предплечья. Ферстаппен прекратил раскачивать ногой. Его взгляд прошелся по лицам присутствующих. Большой палец привычно лег на застежку кобуры: щелчок кнопки, проверка фиксации, щелчок обратно. Моторика, замещающая нервный тик. — Где Антонелли? Алонсо чуть приподнял брови и развел руками — ладонями вверх, с тем испанским красноречием жестов, которое одновременно означало и «понятия не имею», и «а чего ты ожидал?», и «давай не будем делать вид, что это сюрприз». — В лазарете. — Норрис перекатил зажигалку по костяшкам. Металл блеснул в полумраке. — Я заходил. Напомнил про сбор. — И? — Был послан. — Куда? — Макс уставился на Ландо. Тот выдержал взгляд с тем выражением, которое означало, что он готов повторить слово в слово, но лучше бы не просили. — Далеко. В деталях. С упоминанием моей матери. — Я приведу его, — Фернандо уже уперся ладонями в бедра, собираясь встать. — Сиди. Сам явится, если захочет, — Ферстаппен с силой вдавил указательный и большой пальцы во внутренние уголки глаз, до цветных пятен. — Каждый, сука, раз с этим пацаном одно и то же. Раздражение полезло наружу, как масло через дырявую прокладку. Антонелли превращался в проблему, которая росла с каждым днём и на которую не хватало ни рук, ни терпения, ни, если честно, энергии. Мелкий ублюдок последние дни поселился в лазарете, спал на полу, жрал, только если еду запихивали ему в глотку, и скалился на каждого, кто подходил ближе, чем на метр. И Макс знал, откуда это берется. Знал до рвотных позывов, как ломает двадцатилетнего пацана, когда единственный человек, ради которого стоит дышать, четвертые сутки гниет на койке с пробитым животом, не приходя в себя. Знал — и всё равно боролся с желанием выбить дверь лазарета ногой, схватить Кими за шкирку и впечатать в стену пару раз, чтобы выбить эту эгоистичную дурь. Потому что лагерь разваливался, а этот щенок отказывался быть частью хоть чего-то, кроме собственной драмы. — Кстати, как Оливер? — Джордж отложил карандаш поперек распахнутого блокнота и поднял взгляд на Оскара. Несколько секунд Пиастри молчал, потом медленно выдохнул через нос и выпрямился: — Стабильно. Пока без сознания. Температура выше нормы, но не критично. — Он проснется? — Алонсо наклонился, подбирая с пола так и нетронутую кружку с отваром. Оскар медленно повернул голову, посмотрел на кружку, потом на Фернандо. На его лице мелькнуло то ли раздражение, то ли усталость такой плотности, что она уже не отличалась от раздражения. — Это кома, а не сон, Нандо, — он потер глаза, нажимая на веки так, будто пытался продавить головную боль глубже, туда, где она перестанет мешать. Алонсо кивнул, принимая резкий ответ без обиды. — Кома — это ж вроде защита? — Ландо подался вперед, спинка стула жалобно скрипнула под его весом. — Мозг типа берет паузу, чтобы починить тело. Пиастри поджал губы, снова вздохнул и покачал головой. — Не в нашем случае, — он откинул голову на спинку дивана, уставившись в потолок, на темное пятно от сырости, похожее по очертаниям на Мадагаскар. — У меня четыре таблетки амоксициллина. Антисептик — на донышке, и если мне придётся вскрыть эту бутылку сегодня, завтра я буду промывать рану кипяченой водой. Когда начнётся инфекция — не если, а когда — я не смогу ничего сделать. Норрис хотел добавить что-то еще, что могло бы сгладить углы, но Оскар продолжил: — У меня нет бинтов. Нет нормального инструмента. Нет… Ни хера у меня нет. Тишина в комнате была из тех, которые образуются, когда все поняли одно и то же, но ещё никто не решился назвать это вслух. — Это не всё. — Макс опустил взгляд на свои руки, сцепил пальцы в замок, будто пытался удержать реальность от распада. — Ландо. Давай сводку. Норрис выпрямился на стуле, достал мятый блокнот из-за пояса и пролистал, пока не нашел нужную страницу. Огрызок карандаша послушно перекочевал из-за уха в пальцы, перекатываясь по костяшкам. — Вчера я перетряхнул склад… Входная дверь взвизгнула не смазанными петлями и Антонелли, ни с кем не здороваясь, прошел через комнату, шаркая подошвами грязных кроссовок по доскам. Он добрёл до пустой стены и стек по ней вниз, усевшись прямо на грязный пол. Капюшон безразмерной толстовки был натянут до самого носа. — Ты опоздал, Кими, — заметил Фернандо с искренним беспокойством в голосе. — Я всю ночь не спал, мне поебать на ваши часы, — огрызнулся юноша, не поднимая головы. — Ты не единственный, кто не спит ночами, знаешь ли, — Оскар подал голос с дивана и в нём было что-то острое, что-то сломанное от недосыпа и раздражения. — А я тебя просил там сидеть? — Я его врач. — Ну поздравляю. А я его… — Антонелли. — Макс посмотрел на него сверху. — Закрой пасть. Кими мгновенно сдулся под его взглядом. Слова, которые рвались наружу, застряли где-то в горле. Он тихо выматерился сквозь зубы, но замолчал и, вытащив руку из кармана, демонстративно начал ковырять ногтем шов на джинсах. Ферстаппен мысленно сосчитал до десяти, дождался, пока в комнате установится нечто, похожее на тишину. Выждал еще пару секунд, заставив всех прочувствовать этот момент, и только потом кивнул Ландо. Норрис едва заметно повел бровью — мол, «продолжаем?» — и получил утвердительный кивок. — Итак, жратва. — Ландо прочистил пересохшее горло. — Тушенка — четыре банки. Фасоль — двадцать три. Есть одна консерва без этикетки, вздутая, так что это скорее биологическое оружие. Крупы — три мешка. Два с рисом, один с пшеном. В пшене завелся долгоносик. Дополнительный белок, если не привередничать. При упоминании жучков Алонсо брезгливо сморщил нос, ладонь машинально растерла небритый подбородок. Складка между его бровей прорезалась глубже. — Зато крекеров восемьдесят три пачки, но за их состояние не ручаюсь. Так что, если урезать пайку, дней десять протянем, — подытожил Норрис, щёлкнув по странице ногтем. Джордж медленно перевел взгляд на Макса, сидящего на краю стола. Ферстаппен смотрел перед собой, расставив ноги в заношенных карго, и ни один мускул на его лице не дрогнул. И в эту секунду Рассел понял. До него дошло с такой кристальной, отвратительной ясностью, что он почувствовал, как внутри что-то холодное скользнуло вниз, к желудку. Все эти дни, пока Оливер лежит в лазарете, пока Кими сходит с ума у его постели, пока Оскар не спит, — Макс знал, что у них нет еды, и молчал, с каменной рожей наблюдая за агонией лагеря. Рассел медленно опустил взгляд на свой чертеж. Линии начали расплываться. — Десять дней, — его голос прозвучал глухо. — На двадцать человек. Ландо цокнул языком, не поднимая головы: — Технически — на девятнадцать. Олли сейчас калории не нужны. Пиастри зажмурился, втягивая воздух сквозь плотно сжатые зубы, пытаясь удержать внутри желание встать и разбить Норрису нос. — Какой же ты конченый уебок, Ландо, — озвучил за него мысль Антонелли. — Я считаю ресурсы, малой! Математика не умеет плакать. — Зато ты, сука, скоро начнешь. — Заткнулись, — отрезал Макс. — Дальше. Норрис сглотнул, уткнувшись в записи. — Сорок три для твоего «Глока». Девять дробовых. Две пули крупного калибра, хер знает от чего, валяются на дне ящика. Джордж положил ладонь поверх блокнота, закрывая чертеж. Спазм скрутил внутренности. — А топливо? — осторожно спросил он, уже зная, что ответ вряд ли понравится. Норрис опустил взгляд, сверяясь с записями, — хотя по тому, как бегали его глаза, было ясно, что цифры он помнил наизусть, и прикусил внутреннюю сторону щеки, подбирая формулировку, которая прозвучала бы не так хреново, как есть на самом деле. Но не нашел. — В джипе — меньше трети бака. В канистрах — ноль, пусто, зеро. Генератор сдохнет к концу недели. Если экономить, можем выиграть еще пару дней. Полное, тотальное обесточивание. Двадцать глоток. Пробитый насквозь пацан в коме. Ни медикаментов, ни патронов, чтобы отстреливаться, ни бензина, чтобы съебаться. Алонсо провёл языком по нижней губе — сухой, потрескавшейся — и закончил с той спокойной интонацией, с которой преподаватели оглашают результаты экзамена, на котором не сдал никто: — Что ж. Полагаю, мы в полной заднице, господа. — Эй, есть и плюсы, — Ландо попытался натянуть свою фирменную ухмылку, ту самую, которая появлялась, когда уровень пиздеца превышал критическую отметку. — Воды теперь у нас так дохуя, что аквапарк открыть можно. Он подождал секунду на случай, если кто-нибудь все-таки оценит шутку, но никто из присутствующих даже не улыбнулся. Норрис засунул блокнот обратно за пояс и навалился грудью на спинку стула. Теперь, им нужен был план, но Ферстаппен молчал. Сидел на столе и чувствовал, как под ребрами что-то тяжелое и тупое подкатывает к горлу. Как знакомая конструкция внутри — та, что была отлита из стали, — покачнулась. Потому что впервые за последние пять лет у него не было никакого козыря. Был только список проблем, в котором ни один пункт не решался грубой силой или дисциплиной. Рассел провел пальцами по краю листа, разглаживая несуществующие складки. Схема, которую он чертил последние полчаса, — линии улиц, прямоугольники зданий, стрелки маршрутов, — была готова. — У нас есть вариант, — аккуратно начал Джордж то, что Ландо называл «дипломатической бомбардировкой», от которой у Макса срывало резьбу. Он развернул блокнот на сто восемьдесят градусов. Вместо таблиц расхода там красовался план. — Окружная больница Святой Марии. В цоколе — оптовый аптечный склад. На первом этаже — коммерческая аптека. Фернандо подался вперед и прищурился, вглядываясь в схему: — Откуда информация про склад? — Проезжали мимо, когда гоняли за фильтром на насосную, — влез Норрис, не дав Джорджу открыть рот. — Вывеска на стене, указатели на рамке. Крыло стоит целое. Двери заперты изнутри. Ни меток, ни следов взлома. Глухо, как в танке. — Пять лет прошло. — Оскар медленно поднял голову и потер веки основаниями ладоней. — Туда не полезли либо потому, что там внутри рассадник тварей, либо потому, что там сидит кто-то хуже. — Мы не можем знать наверняка, — Джордж сдвинул блокнот по столешнице в сторону Макса. — Я проложил маршрут. Если пойдем по коллекторам под третьей авеню, сможем не наткнуться на людей Льюиса. Ферстаппен опустил взгляд на чертеж — красиво, но бесполезно, — и небрежным щелчком пальцев оттолкнул блокнот обратно. — «Если» — это не план, Джордж. А твои влажные фантазии. — Это лучше, чем сидеть здесь. — Я сказал — нет. Северный сектор закрыт. Мы уже обсуждали это. — Обсуждали, — Рассел кивнул. — Но решения не приняли. А теперь ситуация изменилась. — О, да. Изменилась. — Ферстаппен слез со стола с тяжелым выдохом. — И знаешь почему? Потому что ты со своими охуительными графиками уговорил меня отправить группу на север за запчастями. И теперь Берман лежит без сознания с дыркой в груди, а у Юки прострелено бедро. Двое раненых за одну ебанную вылазку. Джордж откинулся на спинку, скрестив руки на груди, выстраивая барьер. — Предложи другой вариант. Давай, какой у нас план? Макс выпрямился, провел ладонью по лицу, остановился на подбородке, сжал его, потом резко опустил руку и наклонился к карте. — Запад, — он постучал пальцем по отмеченным красными крестами месту на карте. — Частный сектор за рекой. — Мы обыскали запад три месяца назад, — Ландо закатил глаза, раскачиваясь на задних ножках стула. — До самых холмов. Шаром покати. — Значит, пойдём дальше холмов, — Ферстаппен обернулся к нему с таким лицом, от которого Норрис обычно переставал умничать. — И расширим огород. Если Юки соберёт снасти, будем рыбачить на реке. — Расширим огород? — Переспросил Джордж и тоже встал, стул со скрежетом проехался по полу. — Ты предлагаешь Оливеру ждать, пока мы вырастим морковку? — Оливер — проблема Пиастри, — Макс кивнул в сторону дивана, коротко, по-деловому и бесчеловечно. — Моя работа — не уложить следующего рядом с ним на койку. — Твоя работа — принимать решения. — Я и принимаю. Я каждый ёбаный раз выхожу за эти ворота и тащу обратно людей, жратву и патроны. А ты сидишь здесь, — широкая ладонь впечаталась в чертеж. — и рисуешь свои красивые схемы. Ты понятия не имеешь, каково там. — Я не имею понятия? — сдержанно повторил Рассел, но его британская вежливость трещала по швам. — Я разгребаю дерьмо за этими стенами, пока ты удовлетворяешь свой больной комплекс бога. — Комплекс бога? — Макс замер. Его брови поползли вверх, а глаза сузились. — Да! Ты душишь каждого в этом лагере, потому что до усрачки боишься, что если отпустишь поводок — кто-то сдохнет! И прикрываешь свою паранойю дисциплиной! Слова Джорджа сработали как вакуумная помпа — они в один момент выкачали из штаба весь кислород, оставив вместо него густую, стертую взвесь. Пространство между облупленными стенами затрещало по швам, как барабанная перепонка за долю секунды до разрыва. Юки перекатил трость из правой руки в левую. Оскар опустил голову и уставился на собственные ладони. Даже Ричмонд, до этого увлеченно жевавший развязавшийся шнурок, внезапно замер, шерсть на его загривке встала жестким гребнем. — Оу, предки снова разводятся, — нервно усмехнулся Ландо, и Фернандо бросил на него хмурый взгляд. Кими чувствовал, как под рёбрами до хруста сжимается тугая, заржавевшая пружина. Каждый аргумент Макса, каждое его непререкаемое «нет» превращал страх за жизнь Оливера в чистую, токсичную ярость. Антонелли колотило от чудовищного бессилия: Ферстаппен возвышался над ними всеми, как бетонный монолит, глухой к любым доводам, защищённый своей непробиваемой правотой, в которой люди были лишь ресурсом, цифрами в уравнении на выживание. Хотелось физически пробить эту броню, разодрать её голыми руками, заставить Макса подавиться собственным контролем. — Он прав, — бросил Кими, кивнув подбородком в сторону Рассела. — Может, хватит уже решать за всех? Ферстаппен медленно повернул голову, и то напряжение, которое копилось в разговоре с Джорджем, нашло новую цель, полегче, помоложе, без дипломатического иммунитета. — А ты вообще, блядь, не раскрывай свою пасть, пока взрослые разговаривают. — Да пошел ты! — Пружина внутри сорвалась с креплений, вспарывая внутренности. Это было больше, чем привычный подростковый бунт. — Мне двадцать лет, Ферстаппен. Я. Не. Ребёнок. Ладонь Кими впечаталась в бетонный пол, мышцы на худом предплечье натянулись — и он был уже на полпути к тому, чтобы вскочить, когда Шарль неспешно выставил левое колено вбок, будто просто сменил положение. Антонелли метнул на Леклера злобный взгляд, которым двадцатилетние пацаны пытаются прожечь дыру в мироздании. Но Шарль даже не смотрел на него. Лицо — спокойное, пустое, с тем фирменным безразличием, которое бесило окружающих сильнее открытой агрессии. Кими осёкся, коротко выдохнул и плюхнулся обратно на пол, ударившись затылком о стену. Руки скрестились на груди, пальцы впились в рукава толстовки, сминая ткань. Джордж поджал губы, глядя на Макса с тяжелым, отвратительным пониманием. Тем самым взглядом, которым смотрят на безнадежно больного, прежде чем всадить ему лошадиную дозу морфина. Рассел заранее ненавидел себя за то, что собирался сказать. Внутри него ворочалось склизкое, тошнотворное раскаяние, потому что он точно знал, куда нужно бить, чтобы сломать Ферстаппену хребет. — Ты перегибаешь, — заговорил он тихо, целясь в самое гнилое, в то, что никогда не затягивалось. — Все эти пять лет ты пытаешься держать все и всех под контролем по одной причине. Ты не смог уберечь свою жену и дочь. Макс стоял напротив, и между ними было полметра полированного дерева и пять лет невысказанного дерьма, которое сейчас вскипело и выплеснулось наружу. Лицо у Ферстаппена не двинулось, но что-то в нём перестроилось, как перестраивается конструкция, когда из нее вытаскивают несущую балку — снаружи всё то же, а внутри уже пустота и гул. Короткий рваный вдох Ферстаппена застрял где-то в гортани. — Не смей. — Сколько можно, Макс? — Джордж не отступил, смотрел прямо в глаза. — Твои бесконечные пиздострадания не вернут тебе Келли и Софи. Прямое попадание. Ферстаппен замер. Воздух из лёгких вышибло к чертям. Имена жены и дочери, вытащенные на свет из самой глубокой и тёмной конуры его памяти, швырнули ему в лицо, как пригоршню битого стекла. И сделал это человек, который спал с ним в одной постели, который знал, сколько времени потребовалось Максу выстроить эту ебучую броню, заварить все швы, чтобы стать опорой для всех в лагере. — Ты покойник, Рассел. — Правая рука взвилась в воздух, готовая вцепиться в воротник Джорджа, пробить его телом стену, вколотить последние слова обратно ему в глотку вместе с зубами. Фернандо взвился с дивана. Колени хрустнули, напоминая о возрасте, но Алонсо ловко вклинился в пространство между мужчинами, жестко упершись ладонями в грудь обоим. — Остыли. Оба. — рявкнул он, глядя Максу прямо в безумные, потемневшие глаза. — Хотите рвать друг другу глотки — давайте. У вас хорошо получается. Макс дышал тяжело, втягивая воздух короткими, рваными толчками, словно в лёгкие засыпали битый кирпич. Его правая рука так и осталась висеть в воздухе — пальцы застыли в сантиметрах от горла Рассела, подрагивая от нерастраченного импульса впечатать, раздавить, уничтожить. Джордж не шевелился, не моргал, только губы плотнее сжались в узкую нить. Остекленевший взгляд Рассела, остекленевший был прикован к яремной впадине на шее Макса, где бешено, на износ, колотилась вена — единственный живой ритм в этом застывшем эпицентре бури. — Или мы можем решить проблему, как цивилизованные люди? — Фернандо снисходительно улыбнулся. — Голосованием. Лично я предпочитаю этот вариант. Но это, разумеется, всего лишь мое скромное мнение. Ферстаппен медленно, миллиметр за миллиметром, опустил руку. Пальцы разжались. — С каких пор у нас тут ебучая демократия? — хрипло поинтересовался он, глядя на Алонсо исподлобья. — С тех самых пор, как ты сам её объявил, — тот пожал плечом. — Ты дал людям голос, Макс. Нельзя забирать его обратно каждый раз, когда это перестает быть тебе удобным. Макс опустил взгляд. На столе, освещенный тусклым светом керосинки, лежал блокнот. Схема больницы, ровные прямоугольники, аккуратные стрелки. Весь Джордж был в этом куске бумаги — его педантичная, удушающая попытка упорядочить этот блядский хаос. — Хорошо. Хотите голосовать? — он сделал полшага назад, разрывая тугую дистанцию с Джорджем, и скрестил руки на груди, возводя между собой и остальными новую бетонную стену. — Голосуйте, блять. Джордж выпрямился. Его грудная клетка поднялась в глубоком вздохе, ладонь взмыла вверх. — Кто за вылазку на больницу — поднимите руку. Кими вскинул руку первым. Движение было таким резким, что рукав безразмерной толстовки сполз до локтя, обнажая острые локти. — Голос малолетнего уебка не считается, — отрезал Ферстаппен. Он даже не удостоил итальянца взглядом, продолжая сверлить дыру в стене где-то над макушкой своего заместителя. — Он под арестом. — Я голосую за вылазку, а не за то, чтобы ты меня туда взял, — Антонелли упрямо вздернул подбородок. — Разницу сечешь? Или тебе, блядь, по слогам разжевать? Макс разжал челюсти. Кончик языка медленно прошелся по зубам, слизывая горьковатый привкус желчи. Алонсо, всё ещё стоявший буфером между Ферстаппеном и кем-либо еще, коротко качнул головой, мол, «забей, не корми». В этот раз Макс решил пропустить выпад мимо ушей, но по тому, как напряглись его плечи, было ясно: он запомнил. Внёс в свой личный расстрельный список, поставил галочку напротив имени и присыпал пеплом. В его мире долги не прощались, а дерзость каралась по самому высокому курсу. Оскар потёр переносицу и уставился в пол, принимая решение. Ему нужны медикаменты, антибиотики. Кетамин, лидокаин, хотя бы ибупрофен. И бинты, господи, обычные бинты — он последние два дня кроил простыни, кипятил полоски ткани в кастрюле на костре, как полевой хирург наполеоновской эпохи. У Оливера температура ползла вверх каждую ночь, и Пиастри сбивал её компрессами и молитвой, потому что парацетамол кончился ещё позавчера. — За. Очевидно, — произнёс он. — Я тоже за, — Ландо лениво оторвал два пальца от скрещенных на спинке стула запястий. — Олли нужны колеса, иначе мы его закопаем. А я манал копать землю в этом месяце. Ферстаппен привалился бедром к столу и перевёл взгляд на Цуноду: неестественный, щадящий угол колена, вытянутая правая нога, которую Юки держал так, чтобы ни один лишний грамм веса не давил на пробитую мышцу, и уродливый, жёсткий бугор бинтов, выпирающий из-под грязной ткани штанов. — Ты тоже подпишешься под тем, чтобы вернуться в ту мясорубку? — Прости, босс, — Юки сглотнул, опустив глаза. — Но да. Мы обязаны попробовать. — Тебе там ляжку прострелили четыре дня назад, — напомнил Макс. — Значит, в этот раз я буду уворачиваться быстрее, — философски отозвался японец. Ферстапен чувствовал, как земля под ногами превращается в зыбучую, зловонную хлябь. Его хваленый контроль — тот самый, на котором он пять лет возводил это подобие порядка — шёл глубокими, рваными трещинами. — Алонсо. Ты-то хоть не впадай в маразм, — Макс посмотрел на Фернандо, надеясь найти поддержку в этом бастионе здравого смысла. — Шесть против одного, Макс, — Фернандо ответил ему с виноватой улыбкой. — Мы все взрослые. Мы до усрачки боимся. Но сидеть на жопе ровно и ждать, пока смерть сама постучит в дверь — это не в наших правилах. Ферстаппен стоял посреди тесного, пропахшего псиной и страхом помещения, глядя на людей, которые только что добровольно, демократичным большинством проголосовали за курс прямо на рифы. Внутри всё клокотало от передоза этого внезапного, коллективного неповиновения. Хотелось рвануть этот гребаный стол, разнести штаб к чертовой матери и вышвырнуть их всех за периметр, чтобы они на собственной шкуре проверили, как долго проживёт их демократия среди мертвецов. Вместо этого он закрыл глаза. — Я вас услышал. Собрание окончено. Никто не двинулся с места, ожидая второй волны. Ждали, что Макс сейчас развернется и впечатает стол в стену, или начнёт орать, или выхватит Глок. Ферстаппен, который просто «услышал» и отвернулся — это было неправильно. Это пугало сильнее, чем его ярость. Ландо сидел, вцепившись пальцами в край своего стула, и смотрел в затылок лидера, готовый бежать в случае приступа гнева. Его взгляд метнулся сначала к Джорджу, затем к Фернандо, ища подсказки: это всё? Нам действительно можно уйти? — Я сказал — собрание окончено, — повторил Ферстаппен, не оборачиваясь. На этот раз в голосе прорезалось глухое, опасное нетерпение. — Валите. Юки закряхтел, поднимаясь с дивана и с силой опираясь на трость. Оскар тоже решил не испытывать судьбу: щелкнул пальцами, подзывая щенка, и двинулся к выходу. Норрис подорвался следом, чуть не опрокинув свой стул. Кими отлип от стены, отряхивая задницу от штукатурки. Фернандо перехватил его у двери, что-то тихо сказал ему, и они вышли вместе. Джордж остался стоять у стола. Он смотрел на Макса не как заместитель, а как человек, который только что вырвал кусок мяса из чужой гордости. — Макс… — начал он, делая полшага вперед. — Уйди, Джордж. — Ферстаппен не пошевелился. — Просто съебись, пока ты не выдал еще какую-нибудь хуйню. Рассел помедлил, открыл рот, собираясь бросить на чашу весов еще пару слов про ответственность и долг, но инстинкт выживания наконец сработал. Макс медленно, со свистом выдохнул сквозь стиснутые зубы. Подался вперед, жестко упираясь раскрытыми ладонями в столешницу. Взгляд сфокусировался на карте. Красные кресты, синие точки, чёрные кружки — знакомый, обжитый ландшафт чужих смертей, нанесенные на бумаге, которая уже начала расползаться на сгибах. Он завел руку за голову, пальцы жестко зарылись в короткие волосы на затылке, сжали, потянули вверх — как будто можно было вытащить за них весь этот ебучий день и выкинуть к черту. Не вышло. Келли. Софи. Рассел был единственным, кто умел безошибочно находить ту самую дверь, за которой Макс хранил расчлененные останки своего прошлого, и вышибать ее с ноги. И делал это с такой британской интеллигентностью, от которой хотелось не просто набить ему морду, а засунуть дуло пистолета себе в рот и нажать на спуск, лишь бы не слышать этого правоты. На краю стола остывала кружка с мятным отваром. Ферстаппен раздраженно сдвинул ее к самому краю. И только тогда краем глаза уловил движение у двери. Леклер стоял там же, где провел последний час, — плечом к пустому книжному стеллажу, руки сложены на груди, правая поверх левой, пальцы расслаблены. — Какого хуя ты еще здесь? — Макс медленно выпрямился. — У меня выходной, — Шарль безразлично пожал плечом. В его голосе не было той наигранной брони, которую люди натягивают, когда хотят казаться неуязвимыми. Ему было абсолютно, кристально поебать. И именно этот вакуум эмоций царапал нервы сильнее наждака. — Выходной. — Ферстаппен обогнул стол, подцепил носком ботинка стул, придвинул к себе и сел. Локти тяжело опустились поверх карты. Ладони сложились в замок перед лицом, большие пальцы уперлись в подбородок. — И ты решил провести его, подпирая стену в штабе. — Я в праве находиться там, где захочу, — Леклер сместился, перенёс вес на другую ногу. Стеллаж тихо скрипнул. — Или у тебя и на это есть правило? Правила у него были на всё. На каждый шаг, каждый вдох, каждый ебучий поворот головы за периметром. Правила держали людей живыми. Правила держали его самого на ногах, когда ноги давно просились подкоситься. Но на Шарля у него не было правил. Этот парень, как заноза под ногтем — ее не видно, но она воспаляется, гноится и не дает забыть о себе ни на секунду. — Почему ты не голосовал? — Макс не сводил глаз с чужого лица. Шарль вытащил правую руку из кармана. Длинные пальцы прошлись по краю пустой полки, подушечки собрали слой пыли. — А у меня есть голос? — Есть. — Оставь это. — Шарль едва заметно усмехнулся. — Что именно? — Это. — он кивнул на Макса, на комнату, на весь этот цирк, что происходил ранее. — Для тебя я не часть группы. Ферстаппен хотел огрызнуться, но под рукой как назло лежал блокнот Рассела. На соседней странице был график дежурств, и там, черным по белому, значилась фамилия Шарля. У него была своя пайка, своя порция воды, своя смена на вышке. Это блядское «свой» застряло в горле костью. — Ты спишь за моими стенами. Ты жрешь мою еду. Этого должно хватать. — Для учета, — парировал тот. — Не для принадлежности. — Ладно. Тогда давай без этой философской дрисни, — Макс раздраженно хмыкнул, подцепил край страницы с чертежом Джорджа. — Идея Джорджа. Больница. Что думаешь? — Идиотизм. — Развернёшь мысль, или мне тянуть из тебя клещами? — Это ловушка. Очевидно. — С чего такая уверенность? Шарль оттолкнулся от стеллажа и подошел к столу, склонив голову набок. На длинной шее, прямо под линией челюсти, отчетливо проступили две темные родинки. — Льюис ждет, что вы вернетесь. Он знает, что у вас двое раненных. Значит, вас, как магнитом, потянет туда, где остались таблетки. Макс снова уставился на карту и нахмурился. Леклер вскрывал чужую тактику так буднично, будто вытаскивал нож из знакомых ножен. — Ты так уверенно рассуждаешь, будто сам ему эти планы пишешь. — Я знаю, как работают мозги людей, одержимых контролем, — Шарль чуть приподнял бровь. — У них крайне скудная фантазия. Фраза повисла между ними, и Ферстаппен ощутил в ней второе дно. Или третье. С Леклером всегда так: каждое предложение — запертая дверь, за которой еще одна запертая дверь, и ни одного ключа. — Откуда ты вообще знаешь Льюиса? — Неправильный вопрос. — Тогда какой правильный? — Как достать лекарства и не уложить еще пару человек в могилу. — И ты знаешь ответ. — Может быть. — Тогда хватит выебываться и выкладывай. Взгляд зеленых глаз скользил по лицу Макса, оценивая, взвешивая, стоит ли тратить слова. Затем Леклер наклонился над столом. Его правая рука плавно скользнула над картой — мимо обведенного маркером севера, мимо красных крестов зачищенных зон — и указательный палец жестко уткнулся в пустоту на западе, далеко за линией реки. — Сент-Клэр. — Что? — Ферстаппен прищурился, вглядываясь в слепое пятно. На этом участке не было ничего. Ни жирных линий трасс, ни маркеров. Бледный, полустертый типографский шрифт. Крошечная запятая на трупе старого мира, которую за месяцы планирования никто даже не удостоил взглядом. — Сент-Клэр, — ровно повторил Шарль. — На северо-западе, но далеко от регионального центра. Макс навис над столом, вглядываясь в бумагу. Нашел. Крохотный след от чьего-то старого карандаша, даже не полноценный круг. Просто грязная точка на периферии издохшего мира. — И? Я не вижу ни одной гребаной дороги. Леклер чуть повернул голову. Его профиль оказался в десятке сантиметров от лица Ферстаппена. Длинные ресницы отбросили резкую тень на острые скулы. — Дороги остались. — Шарль медленно облизал нижнюю губу. — Вот здесь. Подушечка его пальца съехала от зеленого маркера, обозначающего их лагерь, на запад, двигаясь вдоль пунктира грунтовки. — До двадцать третьей мили чистый грунт. Если не было ливней — проскочишь без проблем. А дальше… — Палец вильнул северо-западнее, огибая контур низины. — …болота. Но это нам на руку. — С каких пор болота — это охуенный бонус? — уточнил Макс, просто чтобы убедиться, что у него нет слуховых галлюцинаций. — В них мертвецы застревают, — бросил Леклер, не отрываясь от карты — Если не лезть к ним вплотную — безопасно. Дорога идёт по насыпи, метров шесть от кромки. Ферстаппен внимательно следил за его пальцем, занося маршрут на подкорку, и одновременно боролся с чужеродным, раздражающим фоном. Шарль стоял ближе, чем Макс позволял кому-либо, кроме Джорджа. От него пахло пылью, старой тканью и чем-то острым, телесным. Его голос, растягивающий согласные, обволакивал, проникал под кожу, создавая иллюзию не смертельного рейда, а вечерней прогулки по парку. — Потом лес. Километра четыре. Грунтовка в колеях, но джип пройдёт, если не торопиться, — Шарль остановился, ногтем сухо стукнув по бумаге. Информация ложилась слоями: расстояние, рельеф, потенциальные засады, укрытия. Привычная работа — разбирать чужие слова на компоненты, проверять каждый на прочность. — Что в самом городе? — Ветклиника, — Леклер выпрямился, без спроса усаживаясь на край стола. — И заправка. Больше я не проверял. — Ветеринарная клиника, — Макс скривил губы. — И нахуя нам ветеринарная клиника? — Амоксициллин. Доксициклин. Метронидазол. — Тот отчеканил список, поочередно загибая длинные пальцы. — То же самое дерьмо, что жрут люди. Дозировка другая, упаковка с милой собачкой, но действующее вещество идентично. Плюс шовный материал, антисептики. В ветклиниках этого дерьма навалом, потому что мародеры слишком тупые. Все ломятся в человеческие больницы и на склады. Всё складывалось подозрительно гладко. Слишком удобный пазл. Ферстаппен опустил взгляд обратно на карту, чтобы не смотреть на рот Леклера, который раздражал его на каком-то базовом, животном уровне. — А вот эта синяя жила? — Он ткнул пальцем за лесополосу. — Река. — Да. Но там есть мост. Старенький. Левая бровь Макса поползла вверх. Он издал короткий смешок: — Насколько старенький? — Мой вес выдерживал, — Шарль скосил на него глаза. — Когда ты там был? — Зимой. — Сейчас, блять, август. — Я в курсе, как работают времена года. Взгляд Ферстаппена потяжелел. Половина обитателей лагеря от такого уже начала бы заикаться и пялиться в пол. Шарль лишь лениво моргнул, не разорвав зрительный контакт. — Ладно. Допустим, мост рухнул. Что тогда? — На твоем джипе можно пройти вброд. Макс прикинул. Его джип, при всей своей разбитой, потрепанной красоте, был машиной серьёзной — приподнятый, с лебёдкой, с шноркелем, который Юки приварил полгода назад из трубы от старого пылесоса, и движком, который Цунода заставлял работать одним ему известным шаманством. — И утопить единственный транспорт? — Река мелкая, — голос Леклера стал тише. Его рука снова скользнула по карте, прямо к ладони Ферстаппена. — Здесь каменная гряда. На последнем слове подушечка его пальца соскользнула с бумаги на кожу Макса. Мазнула по выпирающей костяшке указательного пальца — слишком медленно, чтобы списать на случайность. — С чего вдруг такой аттракцион невиданной щедрости? — Ферстаппен резко отстранился, скрещивая руки на груди. — Если это разводка… Леклер опустил глаза. Его ладонь задумчиво прошлась по линиям чертежа Рассела, словно стирая чужие надежды. — Потому что идея с городом — дерьмо. — И всё? — Для начала — вполне. — Для начала? — Макс резко подался вперед. Дистанция схлопнулась до критической. Его широкая, мозолистая ладонь с размаху опустилась прямо поверх пальцев Шарля, впечатывая их в бумагу блокнота. — Не испытывай мое терпение. — Ты фанатеешь от правил, Макс, но все разваливается в твоем маленьком королевстве, — Шарль не попытался выдернуть руку, наоборот, чуть подался навстречу. — Обдумай мое предложение. Возьми с собой Ландо, если захочется послушать стендап. Возьми Юки, если его нога не отвалится по дороге. Или… Его взгляд медленно, почти осязаемо скользнул по лицу Ферстаппена. Задержался на губах и вернулся к глазам. — Возьми меня. Если смелости хватит. Двойное дно пробило насквозь. В интонации не было ни грамма невинности. Чистая, концентрированная провокация. Он предлагал не просто себя как проводника. Он кидал себя на стол как наживку. Как мишень. Как способ разрядить обойму, когда бетонные стены лагеря начнут душить. — Смелости? — Да. Ты же до сих пор ждешь, что я воткну тебе нож между ребер. — Жду. — Разумно, — почти с нежностью выдохнул Шарль. Максу стоило титанических усилий не схватить этого ублюдка за воротник и не впечатать в стену. Не из-за вымышленной угрозы. А из-за того, что Леклер каким-то извращенным, дьявольским чутьем находил самые оголенные, высоковольтные провода в нервной системе и замыкал их голыми руками, высекая искры. — Если ты пиздишь, — Ферстаппен выразительно положил руку на рукоять «Глока», — Я узнаю. — Возможно. — Если это приведет нас на Льюиса, ты первым получишь пулю. — Только не промажь. Шарль заполнял собой всё пространство тесной комнаты. Он оседал на языке горьким, миндальным осадком, вытесняя кислород. Его близость ощущалась не как флирт, а как приставленное к самой сонной артерии лезвие: одно резкое движение, один сбитый вдох — и ты захлебнешься собственной кровью. И самым паршивым в этой ситуации было то, что Максу, чья кровать в соседней комнате всё еще хранила тепло Джорджа, — до зубовного скрежета нравилось балансировать на этом острие. Леклер оттолкнулся от стола. Дерево под ним скрипнуло, освобождаясь от веса. Давление в комнате слегка отпустило, но сердцебиение Макса так и не выровнялось. Рука Шарля, с уродливым, багровым шрамом вдоль предплечья — опустилась Ферстаппену на плечо. — Подумай, Макс, — выдохнул он, почти касаясь губами чужого уха. — И приходи. Когда созреешь. Ладонь исчезла и потеря контакта ударила по нервам резким откатом, как резкий подъем с глубины без декомпрессии. Леклер развернулся и вышел из штаба, с чувством выполненного долга — крючок уже под жабрами, стальная леска натянута до предела, и дергать удилище не обязательно. Жертва сама себя выпотрошит. Дверь закрылась. В комнате воцарилась тишина. Макс опустил взгляд. Северо-западный сектор. Сент-Клэр ютился на самом краю бумаги, как паразит. Мелкий, стертый шрифт. Городок-призрак, в котором, возможно, их ждет заколоченная клиника и спасение. А может — просто очередная кирпичная коробка, залитая кровью, дерьмом и мертвецами.

***

Дверь в спальню скрипнула глубоко за полночь, когда остатки лагеря давно провалились в тяжёлый, тревожный анабиоз. Ферстаппен не обернулся. Затвор «Глока» лежал перед ним на расстеленном куске ткани — бывшей наволочке, пережившей три кипячения и два кровавых рейда, прежде чем окончательно превратиться в оружейную тряпку. Пружина возврата откинута вправо. Магазин — у самого края столешницы, в миллиметрах от чадящей керосиновой лампы. Фитиль скручен на абсолютный минимум. Пальцы работали на слепом, въевшемся в подкорку автоматизме: протереть канал ствола, проверить зацеп экстрактора, пройтись промасленной тканью по рамке. Механический ритуал давно заменил ему всё — молитвы, которых он не знал, медитацию, в которую не верил, и сраный подсчёт овец перед сном. Когда руки заняты, внутренний голос наконец затыкается. Рассел остановился прямо за его спиной. Запах хозяйственного мыла, которым Джордж с маниакальным упорством стирал свои вещи, а под ним — густая, тяжёлая волна мужского пота и въевшейся усталости длинного, паршивого дня. Ферстаппен знал эту смесь раньше, чем успевал её осознать. Тело считывало присутствие Рассела по запаху, по частоте шагов, по характерному вздоху, который тот издавал, прежде чем заговорить. Ладони опустились на плечи Макса. Большие пальцы безошибочно нащупали каменные узлы спазмированных мышц у основания шеи и ввинтились внутрь с садистским нажимом, проворачиваясь на триггерных точках, настолько болезненно и настолько необходимо, что одно от другого не отделить. Макс прикрыл веки, впуская эту боль, позволяя ей вытеснить остатки адреналина, который с утра бродил по крови, как паленое пойло, не давая ни забыться, ни протрезветь. Минуту, может, две они существовали в полном молчании. Рассел разминал ему загривок с той же убийственной, британской основательностью, с которой утром вычерчивал свои дебильные схемы на бумаге. Макс сжимал в правой руке затворную раму — металл уже впитал жар его ладони — и не шевелился. Тишина между ними висела плотной, удушливой взвесью, в которой оба ждали, у кого первого сдадут нервы перерезать провод. Ферстаппен отложил деталь на тряпку, стёр масло о бедро — машинальная привычка, из-за которой на карго чуть выше колена давно красовалось несводимое тёмное пятно, — и растёр переносицу испачканными пальцами, оставляя на коже тусклый графитовый след. — То, что я наговорил утром, Джордж. Я перегнул. Руки Рассела сместились ниже, к трапециевидным мышцам, продавливая их с тем же беспощадным нажимом, и Макс физически ощутил, как накопленный за день токсичный спазм стекает вдоль позвоночника к лопаткам — тупой, ноющей пульсацией, будто по хребту медленно катится раскалённый подшипник. — Всё нормально. Я тоже. — Ладони скользнули выше, подбираясь к основанию черепа. Надавили на впадину так, что по затылку растеклось глухое онемение. — Мне не стоило так говорить. Макс откинул голову назад. Затылок уперся в живот Рассела. — «Так» — это когда ты швыряешь мне в лицо имена моей мертвой семьи перед теми, кто и без того думает, что я ебанутый? Пальцы Джорджа дернулись, собираясь исчезнуть, но Макс перехватил его ладони, накрыл своими, удерживая на месте. — Прости. Мне нет оправданий, — подбородок Рассела опустился Максу на макушку. — Я хотел, чтобы ты услышал. И выбрал самый ублюдский способ из всех возможных. — Ты выбрал единственный способ, — Макс смотрел перед собой на разобранный «Глок». — Потому что ты знаешь, где у меня слабые места. Тот промолчал. Его ладони соскользнули с шеи, прочертили линию по плечам, спустились вдоль предплечий и обхватили Макса поперёк груди, смыкаясь в замок на нижних ребрах. Лоб прижался к виску Ферстаппена. — Я не хочу быть тем, кто бьет тебя по больному, чтобы до тебя дошло, — голос Рассела просел до изодранного полушёпота, каждое слово — как лоскут, вырванный из чего-то целого с мясом. — Но ты не слышишь по-другому. И от этого мне хреново, Макс. По-настоящему хреново. — Иди сюда, — Ферстаппен развернулся на стуле вполоборота, разрывая кольцо рук, и потянул Джорджа на себя. Рассел подался вперёд, оседая на бёдра Макса. Колени упёрлись в боковины стула, ладони легли Ферстаппену на грудь. Стул протестующе заскрипел под двойным весом. Макс ткнулся носом в небритую щёку, повёл вдоль линии челюсти. Втянул запах его кожи. Соль, пыль, мыло — и этот глубинный, ни с чем не спутываемый запах самого Джорджа, который Ферстаппен опознал бы из тысячи даже с перерезанным горлом. Рассел запрокинул голову, открывая шею, и Макс припал ртом к впадине под ухом. Провёл языком — коротко, собственнически, обозначая территорию. Джордж с присвистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, пальцы скомкали ткань футболки на плечах Ферстаппена. Макс запустил руку в отросшие волосы Рассела, стянул их в кулаке у корней и потянул его лицо к себе, вламываясь в чужой рот. Джордж раздвинул челюсти, пропуская его глубже. Вкус мятного отвара и горячей, влажной слизистой. Рассел глухо застонал, звук завяз где-то в гортани, не успев родиться, — и его бедра судорожно качнулись. Ферстаппен стиснул ладони на его заднице, подтянул на себя, вжимаясь пахом в пах. — Не здесь, — влажно, прямо в приоткрытый рот, пытаясь приподняться. — Я не хочу завтра объяснять Юки, почему ему придётся чинить стул. Макс усмехнулся и позволил утянуть себя в сторону кровати. Они двигались в вязком полумраке, не разрывая контакта — спаянные ртами, руками, инерцией чужого тепла. Рассел пятился спиной, ведя за собой, пальцы вцепились в ремень Ферстаппена, дергая на себя с каждым шагом. Не рассчитав траекторию — Джордж с размаху впечатался бедром в угол тумбочки. Дерево протестующе проскрежетало по бетону. Он зашипел от боли, но не оторвался от губ Макса, и тот коротко, хрипло рассмеялся прямо в поцелуй. Старый матрас жалобно скрипнул пружинами, принимая вес Джорджа. Ферстаппен навис сверху, уперев колени по обе стороны от его бедер. Широкие ладони легли на стену у изголовья — прямо поверх обоев в мелкий цветочек, сохранившихся от чьей-то давно сгнившей, прежней жизни, когда в этой комнате кто-то пил кофе по утрам и не просыпался от каждого шороха с ножом под подушкой. Тёплый свет керосинки заливал лицо Рассела охрой, вытаскивая из теней прямой нос, припухшие от поцелуев губы, заострившиеся скулы. Макс поймал себя на мысли — мимолетной, прошившей мозг на долю секунды, — что знает это лицо лучше, чем собственное. И всё равно прямо сейчас цеплялся взглядом за свежую деталь: на виске багровела крошечная, сочащаяся сукровицей ссадина. — Откуда? — большой палец осторожно мазнул по розовой коже. — Черенок от лопаты в сарае отскочил. Херня. — Рассел перехватил запястье Макса. Повернул его руку ладонью к себе и прижался сухими губами к самому центру — туда, где кожа была тонкой, нежной. Жест, простой и интимный до одури, отозвался тугим, горячим спазмом внизу живота. Ферстаппен рефлекторно подался бёдрами вперёд, впечатываясь в Рассела. Пальцы Джорджа мгновенно скользнули к ремню, расстегивая пряжку. Макс нетерпеливо стянул с себя футболку через голову, швырнув куда-то в темноту за край кровати. Прохладный, влажный воздух лизнул разгоряченную кожу торса, покрывая её мурашками. Рассел провел раскрытыми ладонями по его животу — снизу вверх, от линии ремня до грудных мышц, считывая рельеф подушечками пальцев. — Скидывай, — Макс мотнул подбородком на застёгнутую рубашку. Рассел подчинился. Пальцы торопливо расправлялись с пуговицами, но на предпоследней — той, что вечно цеплялась за вытянутую нитку — моторика дала сбой. Руки задрожали, мелко, предательски. Макс накрыл чужую кисть своей и с силой рванул ткань вбок. Пуговица отлетела с сухим треском, стукнула обо что-то в углу. Рубашка разъехалась, обнажая бледную грудь, впалый живот, рёбра, которых три года назад не было видно, а теперь они проступали под кожей. Ферстаппен толкнул его спиной на матрас, навалившись следом, и двинул бёдрами — пах, уже налитой свинцовой тяжестью, вдавился в бедро Джорджа через грубую ткань карго. Рассел выгнулся навстречу, приподнимая таз, вслепую ища большего контакта, большего трения. В этом судорожном столкновении тел выплескивалась вся непереваренная дрянь уходящего дня: агрессия, страх, вина и пульсирующая по венам потребность убедиться, что второй всё ещё здесь. Всё ещё дышит. Макс припал ртом к шее Рассела, втягивая кожу между зубами, прикусывая с той жадностью, после которой остаются багровые, наливающиеся кровью пятна. Джордж запрокинул голову, подставляя горло целиком — жест древний, как сама хуйня под названием «инстинкт», — и его пальцы вцепились в плечи Ферстаппена, ногти прочертили по коже борозды. Короткий стон разбился о низкий потолок, отрикошетил от стен. Губы Макса скользнули ниже — по впадине между ключицами, по линии соска. Влажный язык обвел ареолу, зубы прихватили плоть, и тело под ним крупно вздрогнуло, выгибаясь от матраса. Не отрываясь, Ферстаппен дернул ремень на джинсах Джорджа. Молния скрипнула и застряла на полпути. Макс рванул раз, другой — зарычал сквозь зубы от злости на эту мелкую, идиотскую преграду, которая в нормальном мире не стоила бы секунды, а здесь она разрасталась до масштабов личного оскорбления. Джордж издал короткий, нервный смешок — скорее выдох, чем звук. Приподнял бёдра, длинные мышцы на его ногах натянулись, помогая стащить плотную ткань вместе с бельём, и развёл колени шире. Ферстаппен обхватил его член. Обжигающе горячий, пульсирующий. Большой палец с нажимом прошёлся по венке у основания, размазал выступившую каплю смазки по головке. Макс знал уже наизусть: на каком дюйме сжать плотнее, где провернуть запястье, чтобы Джордж вскинул бёдра и скомкал серую простыню до треска ткани. Выучил эту карту вдоль и поперёк, как маршрут патрулирования — каждый поворот, каждую точку, где можно нарваться на засаду. Опустив голову, Макс обхватил головку губами. Пальцы Рассела мгновенно вплелись в волосы на его затылке, стиснули до боли в корнях. Ферстаппен брал глубоко, обводя уздечку языком на каждом скольжении. Во рту растекался солоноватый, терпкий вкус — пот, возбуждение, чужая кожа. От этого вкуса самого Макса вело: кровь тяжёлыми ударами колотила в паху, член болезненно упирался в шов карго, требуя выхода, и Ферстаппен машинально двинул бедрами, вжимаясь в матрас, — жалкая, недостаточная попытка хоть как-то сбросить давление. — Хватит… — Рассел потянул его вверх, пальцы дернули за волосы. — Хватит, Макс, иначе я сейчас. Макс выпрямился, вытирая блестящие от слюны губы тыльной стороной ладони. Джордж тут же притянул его обратно, впиваясь в рот поцелуем — жадным, бесстыдным, забирая собственный вкус с его языка. Потом уперся ладонями в грудь и оттолкнул. Потянулся к тумбочке. Сухой щелчок крышки — жестяная банка вазелина, с полустертой этикеткой, которую кто-то однажды откопал в подвале аптеки во время рейда. Раздался вязкий, чавкающий звук, когда Джордж зачерпнул содержимое пальцами и откинулся на спину, разводя длинные ноги, заводя руку себе за спину. Макс наблюдал, упершись ладонью в матрас. Как длинные пальцы Рассела исчезают в нём по вторую фалангу. Как мышцы на бледном животе подрагивают от напряжения. Как прикушенная нижняя губа белеет от давления зубов. Это должно было вызывать нежность. Или хотя бы привычное желание. Но внутри у Ферстаппена что-то дало сбой. Шестерни провернулись мимо зацепа, и мысль, которую он весь день заталкивал на дно черепа, всплыла сама — маслянистая, неубиваемая. В этом была вся суть. Рассел всегда старался сделать «удобно». Облегчить задачу. Подготовиться. Быть идеальным — для Макса, для лагеря, для сраного конца света. Даже сейчас, раскрытый, уязвимый, с вазелином на пальцах, Джордж обслуживал ситуацию. Снимал трение. Убирал препятствия. Делал так, чтобы Ферстаппену оставалось только войти. Леклер не стал бы. Леклер бы не готовил себя, покорно разводя ноги. Он бы скалился, провоцировал, лез под кожу этим своим невозможным монакским акцентом, от которого хотелось одновременно заткнуть его и слушать вечно. Он бы заставил Макса брать — грубо, всухую, на грани, с привкусом крови на губах. — Макс? — Рассел приподнял бровь, уловив что-то в его лице. Рука остановилась. Ферстаппена перекосило от того, насколько грязной и неуместной была эта мысль. Здесь, рядом с Джорджем. В их кровати. — Продолжай, — голос вышел хриплым, чужим. Макс торопливо стянул карго и бельё, отшвырнув их с кровати. Член, тяжёлый, налитой, качнулся, и прохладный воздух обжег разгоряченную кожу. Джордж добавил вазелина. Третий палец — и его бёдра разъехались шире, обнажая пульсирующие вены на внутренней стороне. В яремной впадине скопилась крупная капля пота. Макс подался вперёд, слизнул её — обжигающе солёную, густую. — Всё. Иди сюда, — голос Ферстаппена упал до низкого, утробного рыка. Джордж вытащил пальцы, наскоро вытер их о край простыни и перекинул ногу через бедра Макса, оседлав его. Высокий, поджарый, с кожей, покрытой испариной и блестящей в рыжем свете керосинки. Смотрел сверху вниз, и с этого ракурса казался пугающе красивым. Макс положил ладони на его бёдра. Большие пальцы продавили впадины над тазовыми костями, фиксируя. Джордж приподнялся, одной рукой нащупал член Макса — скользкий от смазки, каменный, — направил и начал медленно опускаться. Воздух из лёгких Ферстаппена вышибло подчистую. Как удар в солнечное сплетение, только наоборот — не холод, а ослепительный, тягучий жар. Скольжение было мучительно тугим. Джордж впускал его миллиметр за миллиметром, с тихим, дрожащим стоном, переходящим в сиплый хрип. Бёдра Рассела остановились на середине. Он уперся обеими руками Максу в грудь, перенося на них весь свой вес. Макс ждал. Не давил. Только большими пальцами кружил по влажной коже на его боках. Джордж осел до конца. До упора. Давление, жар, теснота — всё одновременно, всё слишком. Макс до скрежета стиснул зубы, борясь с первобытным, идущим из хребта желанием рвануть вверх, сорвать этот медленный темп, вбиться в него со всей дури. Но Рассел сидел неподвижно, привыкая, загоняя воздух в лёгкие короткими, рваными порциями, и его живот ходил ходуном. Потом двинулся. Тягуче, с круговым перекатом бёдер на каждом опускании. Сверху Рассел терял всю свою дневную дипломатию, всё свое вечное «я хорошо воспитан». Запрокинув голову, он ловил ртом воздух, стонал на каждом движении — негромко, но так, будто из него вытягивали звук по живому, и тело двигалось в собственном, рваном ритме, в котором не осталось ничего выверенного. Макс смотрел на него. И это было слишком нежно. Слишком чувственно. Слишком Джордж. Чёртов Рассел даже трахался так, будто вёл переговоры: внимательно, щедро, с оглядкой на чужой комфорт. И это взбесило Ферстаппена. Раскаленным гвоздем вошло в мозг — не злость, а что-то хуже злости. Духота. Клаустрофобия внутри чужой заботы. И голос Леклера, который он никогда не слышал в таком контексте, но который память воспроизводила с фотографической точностью: «Возьми меня. Если хватит смелости» В Максе перегорел предохранитель. Тот самый, который удерживал его в рамках «осторожно», «бережно», «ты же любишь этого человека, мудак». Ферстаппен резко перехватил Джорджа за талию. Пальцы впились в кожу, и Рассел охнул от неожиданности. Одним мощным рывком Макс перевернул их — секунда, треск пружин, и Джордж вдавлен грудью в матрас, лицом в подушку. — Макс? Что… — Смелости, значит? — на колени позади него. Одной рукой в стену, другой — в отросшие волосы на затылке Рассела. Стиснул, дёрнул вверх и назад, заставляя выгнуться в пояснице, подставляя задницу. Позвонки на спине Джорджа проступили рельефной цепочкой. — Макс?.. — голос Рассела вибрировал на стыке замешательства и возбуждения. Тело подавало противоположные сигналы: мышцы на спине напряглись, а бедра подались назад, навстречу. Ферстаппен вошёл в него сзади одним безжалостным толчком. Без предупреждения. Без паузы. Нож в масло. Джордж вскрикнул — глухо, сдавленно, утопив звук в подушке, пальцы сжались на простыне, сгребая ткань в кулаки. Макс начал двигаться. Каждый удар его таза об ягодицы Рассела — глухой, влажный хлопок, разносящийся по комнате. Он перестал думать о ритме, о чужом удовольствии, о том, больно ли, хорошо ли, достаточно ли. В его голове лицо Джорджа размылось, и сквозь него проступили другие черты. Родинки на спине россыпью, как созвездие.Чужой рот с надменным изгибом, который хотелось разбить поцелуем или кулаком. Макс навалился на спину Рассела всем весом, ладонь легла на горло, как ложится рука на рукоять оружия, привычно и точно. Большой палец нашел сонную артерию, продавил. — Этого ты хотел? Джорджу не хватало воздуха. Легкие жгло, в ушах стоял шум собственной крови, а внизу — так остро, так запредельно, что границы между болью и удовольствием стерлись, оставив только чистый, неразбавленный электрический разряд в каждом нерве. Эта внезапная, ни на что прежнее не похожая агрессия Ферстаппена ударила в кровоток, как инъекция чистого адреналина. Он никогда не видел Макса таким. Осторожный, вечно контролирующий нажим, вечно спрашивающий «нормально?» на полдвижении — этот Макс испарился. Вместо него был кто-то незнакомый, и Джордж, в своем ослеплении, принимал это за высшую точку близости. За то, что Ферстаппен наконец перестал сдерживаться. Наконец доверился. Рассел терся членом о простыню при каждом толчке, головка была уже вся в смазке, ткань липла к животу, но он не чувствовал ничего, кроме этого сокрушительного напора сзади, распирающего давления, заполняющего его до предела, до края, до красных вспышек под зажмуренными веками. Макс двигался быстрее. Ощущал, как липкий пот стекает с его лба на лопатки Рассела, скатывается по ложбинке позвоночника. Каждый толчок был пропитан яростью и замещением, каждый — вколочен в чужое тело, как гвоздь в доску. Он искренне ненавидел Леклера и он вытрясал эту ненависть из себя через тело человека, которого любил. Или думал, что любил. Или любил, но не так, как нужно. Хуй разберешь. — Так тебе нравится? — дёрнул Джорджа за волосы, заставляя оторвать лицо от подушки, и увидел: распахнутый рот, блестящая полоска слюны на подбородке, зажмуренные глаза. — Да…не останавливайся, — голос Рассела — сорванный, неузнаваемый, будто принадлежащий кому-то другому. Его нутро судорожно сжималось вокруг члена Макса, пульсировало, втягивало. Смазка смешалась с потом, пенилась, хлюпала при каждом движении — непристойные, мокрые звуки, от которых у Ферстаппена поджимались пальцы на ногах. Он чувствовал, как Джордж близко, как его тело подбирается к краю: мышцы на бёдрах начали подрагивать мелкой, неконтролируемой дрожью, дыхание рвалось на куски. Но Макс не давал ему кончить. Менял угол, уходил глубже, заставляя Рассела скулить от того, насколько точно он попадал. В его воображении Шарль под ним наконец сломался — зелёные глаза закатились, рот открыт в беззвучном крике, и всё его высокомерие стекло с него, обнажая что-то настоящее, что-то страшное. Макс перехватил руку Джорджа, завёл за спину, вывернув плечо до глухого хруста в суставе. Рассел зашипел, лицо исказилось, но бёдра по-прежнему подавались назад, навстречу каждому удару. — Ты мой, — Макс загнал член до упора, чувствуя, как головка впечатывается в простату. — Слышишь? Мой. Чей — мой? Кому он это говорил? Тело Джорджа содрогалось крупной конвульсией, мышцы на спине перекатывались под кожей, блестящей от пота. Оргазм накрыл его — мощный, выламывающий, лишающий всего. Он кончил на простыню, зубами вцепившись в подушку, чтобы заглушить крик, который мог бы разбудить весь ёбаный лагерь. Мышцы внутри туго, ритмично сжались, и Макса сорвало следом. Он толкнулся в последний раз — до предела, до боли в тазовых костях — и кончил внутри, длинными, мучительными волнами, от которых перед глазами побелело. Он навалился на спину Рассела. Оба мокрые, липкие, пропитанные запахом секса. Пять минут. Может, десять. Время в этой комнате двигалось рывками, как заевшая плёнка. Макс медленно вышел из него — Джордж тихо выдохнул, весь обмяк, — и упал рядом, лицом в потолок. Пошёл на хуй, Леклер. Джордж перевернулся на бок. На его шее отчетливо краснели следы от пальцев Ферстаппена — четыре параллельных полосы, как метка, как штрихкод. На плече наливался багровым след от укуса. Он выглядел как человек, которого только что пропустили через мясорубку, но его лицо — его лицо несло на себе выражение такого абсолютного, оглушающего доверия, что у Макса от него заныли зубы. — Ого, почему мы не делали так раньше? — Рассел протянул руку, касаясь щеки Макса. Пальцы всё ещё крупно дрожали, и эта дрожь передалась Ферстаппену через кожу, просочилась внутрь. Макс посмотрел на него. На своего Джорджа. Который только что получил лучший секс в своей жизни, потому что Макс в это время трахал в своей голове другого человека. Ждал — рефлекторно, привычно, — что сейчас накроет. Что подкатит тошнота, скрутит кишки, что совесть вцепится в горло и начнёт душить. Ничего. Только выжженная, звенящая пустота за грудиной. Как поле после напалма: ни травинки, ни червяка. Чисто. И от этого «чисто» стало страшнее, чем от любой вины. — Я не знаю, Джордж. — Надо будет повторить, — Рассел придвинулся ближе, укладывая голову ему на плечо. Мокрые волосы прилипли к коже Макса. — Я люблю тебя. Слова прошли сквозь Ферстаппена, как радиопомехи. Он их зарегистрировал, расшифровал, понял значение каждого — и ни одно не зацепилось. Три слова, которые раньше ложились на рёбра теплой тяжестью, теперь просвистели мимо, как трассер в ночи. Красиво. Ярко. Но мимо. Дыхание Джорджа выровнялось. Пальцы на животе Макса обмякли. Через десять минут Рассел провалился в глухой, коматозный сон — тело тяжёлым, доверчивым грузом навалилось на Ферстаппена, колено собственнически было перекинуто через ногу. Так засыпают люди, которые не допускают мысли, что их могут предать. Которые ещё не разучились отключаться рядом с кем-то, не держа руку под подушкой. Ферстаппен лежал с открытыми глазами. Потолок. Жёлтые разводы от протечек, похожие на карту несуществующего континента. Уродливая зигзагообразная трещина, ползущая от угла к ржавому крюку, с которого Юки месяц назад срезал люстру ради медной проводки. Макс пялился на этот крюк невидящим взглядом, а в голове разматывалась топография. Мост. Болота. Сент-Клэр. Ветеринарная клиника. И Шарль Леклер — ублюдок, который выдавал информацию гомеопатическими дозами, создавая иллюзию сотрудничества, чтобы потом захлопнуть мышеловку. Или не захлопнуть. В том-то и был весь Леклер: никогда не знаешь, блефует он или раздаёт карты по-честному, потому что для него разницы между этими двумя вещами не существует. Макс повернул голову. Джордж спал. Рот приоткрыт, мышцы лица расслаблены до полной беззащитности. Ресницы подрагивали — фаза быстрого сна, и что бы ему ни снилось, это был не конец света. Пересохшие губы, грязная царапина на виске, синяки от пальцев Макса на горле — багровые, чёткие, как подпись под приговором. Макс смотрел на него и единственная мысль, которая еще имела четкие контуры в каше его башки, оформилась медленно, нехотя, как проявляющийся снимок на старом полароиде: «Ты единственная причина, по которой я ещё не пустил себе пулю в висок. И я слишком паршиво тебе об этом говорю. Я вообще об этом не говорю». Взгляд вернулся к потолку. К трещине. К крюку. Математика выживания молотила по вискам, как метроном. Десять дней. Двадцать глоток. Пробитый насквозь пацан в лазарете, который к следующему утру может уже и не дотянуть. Почти пустые склады. Льюис на севере — со своей маленькой, но обученной армией. И Шарль Леклер в собственном лагере. Иуда с зелеными глазами, который предлагает выход, ведущий в темноту. Макс закрыл глаза. Сон не шёл. На тумбочке остывал разобранный «Глок» — верный, понятный, собираемый на ощупь. Утром он его соберёт. Утром всё начнется заново.