Кролик.

***

Кими сидел на деревянном стуле возле кровати Оливера, подтянув одну ногу под себя, а вторую вытянув так, что носок грязного кроссовка упирался в металлическую раму кровати. Его правая рука лежала на матрасе — рядом с рукой Бермана, но не касаясь её. Между их пальцами оставалось два, может, три сантиметра, и Антонелли каждые несколько минут опускал взгляд на это расстояние, но не сокращал его. На тумбочке рядом с кроватью стояли пустая банка из-под йода, стакан с мутной водой и полоска использованного бинта, свернутая в комок. Пол — серый линолеум, местами вздувшийся пузырями — был усеян крошками и бумажными обертками от перевязочных материалов. Оливер так и не приходил в сознание. Повязка на животе пропиталась желтоватым пятном, подсохшим по краям. Крови на ней больше не было, и Кими за четыре дня научился считать отсутствие красного хорошим знаком. Грудная клетка Оливера поднималась и опускалась — медленно, ровно, с коротким хрипом на каждом выдохе. Дверь открылась — петли скрипнули, резко, на весь коридор, — и Антонелли вздрогнул, непроизвольно подавшись вперёд, к кровати. Джордж вошёл, держа в одной руке жестяную миску, а в другой — кружку. В миске была овсяная каша — жидковатая, без масла, без сахара, без чего-либо, что могло бы придать ей вкус. — Кими, — сказал он, останавливаясь у стула. Юноша не повернул головы. Его пальцы чуть сжались на матрасе. — Чего? — Ты с утра не ел. Я принёс кашу. — Не хочу. Рассел наклонился и поставил миску на тумбочку, отодвинув стакан с водой. Выпрямился. Скрестил руки на груди. Некоторое время он стоял молча, разглядывая затылок Антонелли — тёмные кудрявые волосы, красный след от воротника футболки на загорелой шее. Мальчишка не мылся минимум двое суток. — Когда ты в последний раз выходил из этой комнаты? — спросил Джордж. — Выходил. В туалет. — Я имею в виду — на воздух. На улицу. Кими повернулся. Глаза у него были красные, с воспаленными белками, а нижняя губа потрескалась. — Зачем? — Затем, что ты торчишь тут второй день, не ешь, не спишь нормально, и скоро у нас будет два пациента вместо одного. — Я сплю, — сказал Антонелли, и его подбородок дернулся вверх — упрямо, по-мальчишески. — Сидя на стуле. Это вредно для позвоночника. — Переживу. Джордж вздохнул — тихо, через нос — и присел на корточки. Левую руку он положил на подлокотник стула, но не касался юноши. — Послушай, — заговорил он мягче. — Оскар проверяет его каждые три часа. Температура стабильна. Дренаж работает. Олли идет на поправку. — Ты не врач, Джордж. — Нет. Но я знаю Оскара. Когда ему есть о чём волноваться, он не может усидеть на месте. Вчера вечером он играл с Ричмондом во дворе. Как думаешь, что это значит? Антонелли моргнул. Его взгляд метнулся к кровати — к лицу Оливера, к повязке, к тонкой руке, лежащей поверх одеяла — и вернулся к Джорджу. — А если я уйду, а ему станет хуже, пока меня нет? — Тогда Оскар тебя позовёт. Кими посмотрел вниз, на свои руки. Ногти были обгрызены до мяса, костяшки грязные. Он потёр большим пальцем левой руки основание указательного правой. — Не хочу я кашу, — повторил он тише. Джордж выпрямился. — Другого у нас нет. Поешь, пока не остыло, потом станет совсем несъедобной. Хотя, положа руку на сердце, она и горячая на вкус напоминает мокрый картон. Уголок рта Кими дрогнул в слабой улыбке. Джордж вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь.

***

Макс сидел на бетонных ступенях перед штабом, в тени козырька над дверью. Перед ним на чистой тряпке лежали детали разобранного ГЛОКа: затворная рама, возвратная пружина, ствол, магазин. Рядом — маленькая пластиковая бутылка с оружейным маслом, почти пустая. Ферстаппен чистил канал ствола обрезком ткани, намотанным на шомпол, когда Цунода появился из-за угла. Японец шел медленно, заметно припадая на правую ногу, — каждый шаг давался ему с усилием. В правой руке он держал самодельную трость — деревянную палку, обмотанную изолентой на рукоятке. Оскар, вероятно, настаивал на костылях, но Юки, видимо, счел трость более приемлемой. Он остановился в двух шагах от ступеней. — Есть минута? Макс вставил пружину на место, посмотрел вверх и кивнул: — Садись. Юки осторожно опустился на ступень рядом, медленно разгибая колено, пока бедро не оказалось в удобном положении. Между ними осталось расстояние вытянутой руки. — Я полностью разобрал старый фильтр, — сказал он, положив трость рядом. — И? — Мембрана. Кто-то сделал надрез. Ферстаппен перестал собирать пистолет. Его руки замерли — правая всё ещё держала затворную раму, пальцы левой сжали тряпку. Он медленно повернул голову. — Ты уверен? — Проверил дважды. Это не износ, не коррозия. Края чистые, ровные. Кто-то сделал это намеренно. С огорода донёсся голос Алонсо — он позвал кого-то помочь с лейкой, потому что таскать двадцать литров воды было, по его словам, «не для старой спины». Никто не откликнулся. Макс медленно положил затворную раму на тряпку. Его челюсть сжалась — желваки проступили жёстко, отчетливо, как два узла под обветренной, загорелой кожей. — Кто имел доступ? — тихо спросил он. — Все. Подсобка не запирается. — Но не любому это было нужно. — Именно, — коротко кивнул Юки. Макс посмотрел на свои руки. Потом на разобранный пистолет. Потом на ворота — тяжелые, ржавые, за которыми мир гнил и разваливался на куски. — Кто-нибудь еще знает? — Нет, — Цунода посмотрел на него. — Тогда, никому не слова. Я сам разберусь. — Понял. Юки взялся за трость и поднялся — тяжело, опираясь левой рукой о ступень, перенося вес на здоровую ногу. Постоял мгновение, выравнивая дыхание. Потом пошёл через двор, стараясь не хромать. Ферстаппен остался сидеть, собирая пистолет медленнее, чем обычно. Мысли возвращались к одному и тому же. «Шарли». Так сказал Льюис. Там, на площади, когда они вышли из переулка и уперлись в стволы. Уменьшительное. Ласковое. Так зовут человека, которого знают близко. Макс вставил магазин. Передернул затвор. Убрал ГЛОК в кобуру на поясе — щелчок кнопки, привычный, надежный.

***

Ночь в лагере наступала быстро и целиком. Генератор отключался в девять — два часа работы на освещение общих зон и зарядку раций, и всё. Потом темнота — плотная, тяжёлая, без фонарей, без уличных огней, без светящихся окон. В комнате Ферстаппена горела керосиновая лампа на подоконнике. Огонь отбрасывал на стены длинные рваные тени. Кровать — широкая, с пружинным матрасом, который скрипел при каждом движении, — была смята. Простыня, серая от стирок, сбилась к ногам. Джордж лежал на спине, закинув одну руку за голову. Влажные пряди волос прилипли к виску. Грудная клетка блестела от пота. Макс лежал на боку, лицом к нему. Его дыхание еще не выровнялось. Правая ладонь лежала на животе Рассела. За стеной, далеко, в темноте за воротами, раздался протяжный звук — то ли вой, то ли стон. Он длился секунды три, потом оборвался. Тишина. — Юки нашёл кое-что, — наконец хрипло произнёс Макс. — Кто-то надрезал мембрану на старом фильтре. Рассел повернул голову. — Что значит «намеренно»? — спросил он. — То и значит. Кто-то его испортил. Джордж молчал. Его рука, лежавшая за головой, опустилась и легла поверх руки Ферстаппена — на его животе. — Кто? — спросил он. — Подсобка не запирается. Доступ имели все. — Ты думаешь на Шарля. Это было утверждение. Не вопрос. Джордж знал Макса достаточно хорошо. Ферстаппен сел. Свесил ноги с кровати, уперся локтями в колени и потёр лицо обеими ладонями. Его спина — широкая, с загаром до линии футболки— была обращена к Джорджу. — Он появился две недели назад, — заговорил Макс, не оборачиваясь. — Фильтр сломался через четыре дня. Этот человек знает этого Льюиса. Льюис знает его. Называет его «Шарли» и улыбается при этом. Я должен это игнорировать? Рассел тоже сел, подтянув простыню к бедрам. Его длинные пальцы прошлись по спине Ферстаппена — сверху вниз, медленно, нащупывая каждый позвонок. — Макс. Мы об этом уже говорили. Он мог нас предать, но не сделал этого. — Это не значит, что он на нашей стороне. — Это значит, что мы нужны ему. А он нужен нам. Макс обернулся через плечо. — Джордж, я не могу себе позволить слепо ему доверять. Джордж убрал руку с его спины и сцепил пальцы на коленях. — Ты видел его, когда вы вернулись? Когда Оскар забирал Олли? — Нет. Я тащил носилки. — Он смотрел вам вслед и был…таким потерянным. Одиноким. — И что мне с этим делать? — Ничего. Просто помнить, что он тоже человек. Ферстаппен отвернулся. Посмотрел на свои руки — ладони, пальцы, костяшки. Руки были чистые, но ему казалось, что на них всё еще осталась кровь. Не его, чужая. — Ты хотел с ним поговорить? — произнес он после долгой паузы. — Хорошо, поговори. Посмотри его реакцию. И сам проверь фильтр — мне нужен твой взгляд. — Ладно. — Но если почувствуешь хоть что-то — уходи. Сразу. — Хорошо. — Джордж. — Да? — Я серьёзно. Джордж протянул руку и положил ладонь ему на затылок. Притянул к себе. Макс позволил — лег, уткнувшись лбом в его грудь, и закрыл глаза. Его дыхание стало ровнее.

***

Мастерская находилась в одном из гаражей — приземистым, с низким потолком, где трубы и провода шли прямо над головой, и высокому человеку приходилось пригибаться у входа. Бетонный пол, потрескавшийся, с разводами застарелого масла и пятнами невыясненного происхождения, в некоторых местах крошился, обнажая ржавую арматуру. Верстак у стены был завален инструментами: гаечные ключи разных размеров, крестовая отвёртка с треснувшей ручкой, мотки медной проволоки, паяльник с перемотанным изолентой шнуром. Над верстаком — деревянная полка, провисшая посередине, с рядом стеклянных банок, в которых были рассортированы болты, гайки, шайбы, саморезы. На одной банке кто-то наклеил полоску пластыря и написал маркером: «МЕЛОЧЬ. НЕ ТРОГАТЬ. ЮКИ». Свет падал из узкого окна под потолком — тусклый, пыльный, недостаточный для тонкой работы. Джордж притащил настольную лампу на длинной гибкой ножке, но лампочка в ней была сорокаваттная и мигала через каждые несколько минут. Рассел сидел за верстаком на высоком табурете и держал мембрану обеими руками, поднеся к полоске света из окна. Тонкая, полупрозрачная ткань — синтетическая, с мелкой перфорацией, — была порвана, но при тщательном рассмотрении наблюдался надрез. Юки был прав. Это не случайность. Джордж положил мембрану на верстак и потянулся за блокнотом — маленьким, с загнутыми углами, — когда услышал шаги. Негромкие, неторопливые, с лёгким шарканьем подошвы по бетону. Шарль прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди. На нём была та же одежда — футболка, вылинявшая и потемневшая от стирок в холодной воде, армейские штаны с пятнами машинного масла на правом бедре. — Мне сказали, что ты искал меня, — произнес Леклер. Рассел поднял глаза. Его пальцы — длинные, чуть перепачканные маслом — замерли на металлических деталях. Он выпрямился на табурете и убрал руки с верстака, положив их на колени. — Да. Заходи. Шарль не двинулся. — Я хотел поблагодарить тебя, — сказал Джордж. — За Оливера. И за Макса. Ты вытащил их оттуда. — Не стоит, — Леклер чуть шевельнул плечом. Движение было ленивое, небрежное, будто речь шла о чём-то незначительном — о вынесенном мусоре или переданной солонке за обедом. — Я делал это не из альтруизма. Джордж откинулся назад, пальцами постучал по колену. — А из чего тогда? Шарль оттолкнулся от косяка и вошёл в мастерскую. Его взгляд скользнул по верстаку — по инструментам, по банкам, по разложенным деталям фильтра, — и на мгновение задержался на мембране. Всего на мгновение. Потом он отвел глаза и взял с полки большой гаечный ключ, начал вертеть его в пальцах — перехватывая, перебрасывая из руки в руку, — просто чтобы занять руки. — Может, я преследовал личные цели, — сказал Леклер, разглядывая ключ. Джордж изучал Шарля, пытался прочитать что-то в наклоне головы, в том, как Леклер держал ключ — уверенно, привычно к весу инструмента в руке, — в том, как он стоял: ноги на ширине плеч, вес тела распределен равномерно, колени чуть согнуты. Так стоят люди, готовые двигаться. В любом направлении. В любой момент. — Макс считает, что ты что-то скрываешь, — произнёс Рассел. — Да ладно, — Леклер качнул головой. — Ваш Макс, кажется, считает, что все вокруг что-то скрывают. Паранойя — профессиональное заболевание? — Макс не параноик. Он осторожен. — Тонкая грань, Джордж. — Возможно. Но за пять лет, что я его знаю, его осторожность ни разу не подвела. Мы живы. Все. Включая тебя. Шарль перестал вертеть ключ. Его пальцы обхватили рукоятку крепче. — Включая меня, — повторил он тихо. Джордж услышал что-то в его голосе. Не сарказм. Не равнодушие. Что-то другое — усталость. Глубокая, застарелая, которая сидела в человеке давно и которую он уже перестал замечать. — В этом мире множество опасных людей, Джордж, — заговорил он, и его тон изменился. Стал тише, глуше, без обычной небрежности. — Я встречал некоторых из них и выжил. Без Макса. Рассел почувствовал, как его плечи напряглись. Он не мог объяснить почему. Может, из-за тона. Может, из-за того, как Шарль произнёс «опасных людей» — слишком ровно. — Слушай, — сказал он. — Если тебе есть что рассказать о Льюисе, расскажи. Это может спасти наши жизни. В следующий раз этот человек может не дать нам уйти. Леклер замолчал. Ключ в его руках замер. Он смотрел куда-то мимо Джорджа — на стену за его спиной, на полку с банками, на пыльное пятно света из окна. Потом он медленно, аккуратно положил ключ на верстак. — Льюис опасен, — произнес Шарль. — Но он предсказуем. Он хочет территорию и ресурсы, и за это он готов убивать. Всё просто. С ним можно договориться, если знать цену. В отличие от… Он осёкся. Зубы сомкнулись на нижней губе, до белого пятна на коже. Его челюсть сжалась, и по скулам прошло короткое напряжение, которое тут же исчезло. — В отличие от кого? — осторожно спросил Рассел. Леклер отвел взгляд. Вниз, в сторону. Его грудная клетка поднялась — глубокий вдох — и опустилась. — Неважно. — Шарль. — Я сказал — неважно. — Нет, — Джордж поднялся и сделал шаг вперёд. — Из-за этих людей Оливер едва не умер. Юки получил пулю в бедро. Мы могли потерять двоих за один день. Шарль поднял взгляд. В его глазах не было ни злости, ни вины. Было что-то другое. Что-то, что Джордж видел раньше только у одного человека — у Макса, когда тот думал о своей жене и ребенке. — Но не потеряли, — ответил тот. — Я вернул их. Как обещал. Этого недостаточно? Джордж замолчал, ощущая укол — маленький, острый — где-то под рёбрами. Леклер действительно рисковал. — Ты прав, — произнес он. — Прости. Шарль ничего не ответил. Рассел сделал глубокий вдох и продолжил — мягко, без нажима: — Но ты не сможешь вечно молчать, если хочешь остаться. Рано или поздно прошлое догонит. Лучше, чтобы мы были к этому готовы. Снаружи залаял Ричмонд — звонко, заливисто, — и голос Оскара: «Тихо, Ричи!» Где-то скрипнула дверь. Голос Алонсо — неразборчивый, но явно довольный. Жизнь в лагере продолжалась. Леклер повернул голову к выходу, прислушиваясь к звукам. Его лицо оставалось неподвижным, но что-то в его глазах дрогнуло — мелькнуло и погасло, быстрее, чем Джордж успел это определить. Потом он посмотрел на верстак. На мембрану, лежащую среди деталей. — Фильтр починили? — спросил Шарль, явно пытаясь сменить тему. Джордж проследил за его взглядом. — Юки поставил новую мембрану, — ответил он. — Старую я изучаю. Хочу понять, что пошло не так. Леклер коротко, без интереса, кивнул и отвернулся. — Мне пора. Нужно работать, — он двинулся к двери. — Шарль, — окликнул Джордж. Шарль остановился, но не обернулся. Стоял спиной, чуть наклонив голову — правое ухо обращено к Расселу. Ждал. — Если захочешь поговорить — ты знаешь, где меня найти. — Ага, — помедлив, произнес Шарль и вышел.

***

Ландо сидел в помещении склада на перевернутом пластиковом ведре, положив блокнот на колено, и смотрел на металлические стеллажи с остатками запасов. Фернандо ушёл сорок минут назад, оставив подробную опись всего содержимого. Девять ящиков консервов, три мешка крупы, боеприпасы — две с половиной коробки девятимиллиметровых, четырнадцать патронов крупного калибра и дробь для единственного дробовика. Алонсо подчеркивал каждую позицию красным карандашом и рисовал стрелки — вниз, вниз, вниз, — демонстрируя тенденцию, которую и без стрелок нельзя было не заметить. Внизу страницы Фернандо приписал: «Ландо, перепроверь всё дважды, пожалуйста». И нарисовал смайлик. Пятидесятилетний мужчина, переживший конец цивилизации, рисовал смайлики. Норрис вздохнул, снова пересчитал банки фасоли в третий раз. Двадцать две. Нет, — он наклонился, заглянул за ящик, — двадцать три. Одна закатилась. Ландо вытащил ее, обтер рукавом и повертел в пальцах. Этикетка давно отклеилась, но на донышке сохранился срок годности: март две тысячи двадцать шестого. Три года как просрочена. Записав число, он поставил банку в ряд к остальным, откинулся назад, уперев затылок в холодный металлический стеллаж, и бездумно постучал кончиком ручки по блокноту. Когда-то, в прошлой жизни, Ландо не парился о количестве консерв на завтра. Когда-то, лет пять назад, он был простым студентом с мечтами и планами на будущее. А потом все рухнуло в один день, и вот он здесь, на складе, считает банки и пытается не сдохнуть. Вздохнув, Норрис встал с ведра — затекшие ноги отозвались покалыванием — и перешел к стеллажу с медикаментами. Шестнадцать таблеток ибупрофена, початая коробка бинтов, антисептик — меньше половины бутылки, и жидкость внутри уже начала мутнеть, — шприцы в запечатанной упаковке, пустые ампулы из-под фентанила, которые Оскар велел не выбрасывать. «На случай, если удастся раздобыть еще», — сказал тогда Пиастри, и лицо его при этом было совершенно серьезное, хотя оба понимали, насколько призрачна эта надежда. Ландо аккуратно переписал каждую позицию, прикусив колпачок ручки. Ручка была синяя, гелевая, и паста в ней тоже заканчивалась — буквы выходили бледными, с пропусками. Он как раз дописывал «антисепт. — 0,5 бут.», когда скрипнула дверь. Ландо поднял голову. Оскар застыл на пороге. Тени под глазами стали глубже — не просто следы усталости, а что-то другое, выеденное изнутри бессонными ночами у чужой кровати. Футболка — серая, с давно выцветшей надписью «Johns Hopkins University» — висела на нем свободнее, чем раньше. Он похудел. Все они похудели за последний месяц, но Пиастри — заметнее остальных. Скулы проступили резче, и шея в вороте футболки казалась тонкой. — Привет, — сказал Норрис. Оскар кивнул и отпустил дверь. Та медленно закрылась за ним, последний раз скрипнув петлями. Не глядя на Ландо, он направился прямо к стеллажу с медикаментами. Кроссовки его — белые когда-то, теперь серо-бурые от грязи и пыли — глухо шлёпали по рассохшемуся бетону помещения. — Мне нужен ибупрофен, — произнёс он, не оборачиваясь. — И бинты. Оливеру пора менять повязку. — Бери, — Ландо указал ручкой на полку. — Я запишу. Пиастри протянул руку к ящику с медикаментами, вытащил упаковку, повертел. Снял пластиковую крышечку, наклонил флакон, и таблетки застучали внутри — редко, скудно. Губы его шевельнулись — беззвучно, считая. Он нахмурился и пересчитал ещё раз, высыпав таблетки на ладонь: восемь штук в банке и восемь белых кружочков на широкой ладони с коротко остриженными ногтями. Оскар ссыпал таблетки обратно и повернулся к бинтам. Развернул упаковку. Бинт был последний, нестерильный, с пожелтевшими краями. Пиастри держал его обеими руками и долго смотрел — просто смотрел, — и Ландо видел, как подрагивают его пальцы. Мелко, едва заметно. — У нас заканчивается всё, — наконец произнёс он. — Как я могу спасти чью-то жизнь, если у меня нет ресурсов? Голос его был ровный, усталый. Не жалоба, не крик о помощи, а просто констатация. Простое изложение факта, и от этой простоты Ландо стало не по себе. — Мы найдём ещё, — сказал тот, отложив блокнот. — Где? — Пиастри аккуратно свернул бинт обратно. — Алонсо говорит, что в ближайших кварталах всё уже обыскано. Дважды. — В северном квадрате, может быть, — Норрис сделал шаг ближе, засунув руки в задние карманы джинсов. — Там была аптека, помнишь? Мы нашли в ней кое-что, когда… Он осёкся. Слова повисли в воздухе, недосказанные. — Когда Олли получил пулю? — Оскар вскинул голову. В глазах его мелькнуло что-то твердое, острое. Челюсть его сжалась, мышца на скуле дёрнулась. Ландо знал это выражение. Оскар так смотрел, когда держался из последних сил. — Да, — сказал Норрис после паузы. — Когда это случилось. Пиастри устало покачал головой. Прядь волос упала ему на лоб, и он не стал ее убирать. — Макс никогда не позволит снова пойти туда. Вы едва унесли ноги в прошлый раз… — Может, я мог бы его убедить? — Ландо облокотился плечом о стеллаж, наклонив голову, пытаясь поймать взгляд Оскара. Норрис умел быть обаятельным, когда хотел, — умел улыбаться так, что собеседник невольно смягчался, умел подбирать нужные слова. Но сейчас обаяние не включалось, и он это чувствовал. Но тот не повернулся. Оскар стоял перед полупустым стеллажом, левой рукой держась за край полки, и костяшки его пальцев побелели от того, как сильно он сжимал металлический прут. — Слушай, нахрена тебе это? Вопрос прозвучал резко, почти обвиняюще. Ландо выпрямился, убрал плечо от стеллажа. — Потому что важна каждая жизнь, — ответил он. — Потому что это правильно. — Правильно, — Пиастри усмехнулся, уголок его рта дернулся вверх и тут же опал. — Ты всегда знаешь, что правильно, да, Ландо? Норрис замолчал, почувствовав, как что-то тяжёлое, давно и тщательно придавленное, сдвинулось внутри него — поднялось из того угла сознания, куда он старался не заглядывать. — Оскар, послушай… — Нет, — перебил Пиастри. — Ты послушай. Он бросил бинт обратно, рулон скатился к краю, остановившись у пустой коробки из-под аспирина, а потом повернулся опустив руки вдоль тела. — Знаешь, я подозревал, — сказал Оскар, нервно облизнув губы. — Всё время. Про тебя и… про вас. Ландо стоял в двух шагах от Оскара, и лицо его — он чувствовал это ясно, каждой мышцей — ничего не выражало. Мозг ещё не успел обработать услышанное, а тело уже отреагировало: желудок сжался, стянулся в тугой узел, ладони стали влажными. Он машинально вытер правую о штанину джинсов — быстрым, коротким движением. — Думаешь, я настолько идиот? — продолжил Пиастри. Голос его стал тише, но не мягче — наоборот, в этой тишине каждое слово обретало вес и остроту. — Вы ведь даже не особо скрывались. Норрис открыл рот. Закрыл. Язык присох к нёбу. Он сглотнул — кадык дернулся вверх-вниз — и снова открыл рот. В голове сразу всплыл образ: тёмные волосы, собранные в хвост, и привычка поправлять выбившуюся прядь за ухо. Запах ванильных духов. Ландо вспомнил её руки — теплые, маленькие, с тонкими пальцами — и как она клала их ему на шею, и как он каждый раз говорил себе, что это последний раз. И каждый раз врал. Себе. Ей. Оскару. Шесть лет назад. В мире, которого больше не существовало. — Почему ты ничего не сказал? — наконец спросил он, и голос его прозвучал хрипло, незнакомо. — Потому что ты был моим лучшим другом, — Пиастри произнес это медленно, раздельно, словно каждое слово нужно было вытащить откуда-то из глубины, отделить от остальных и поставить отдельно. Он скрестил руки на груди — плотно, крепко, прижав к себе, — и поза эта была защитной, закрытой, и Норрис видел это с безжалостной ясностью. — Моим единственным лучшим другом… который трахал мою невесту. Фраза повисла в тишине — грубая, оголенная, содранная с мяса. Ландо отвел глаза. — Я сожалею, — наконец произнес он, глядя в пол, и продолжил. — Я был придурком. Думал только о себе. — А теперь вдруг стал героем? — горечь в голосе Пиастри была густой, плотной. Губы его дрогнули, но лицо осталось неподвижным. — Ландо Норрис, правильный и честный? — Люди меняются, — тихо ответил тот. Оскар долго смотрел на него. Секунду. Две. Пять. И Ландо выдержал этот взгляд. Не потому что был храбр, а потому что бежать было некуда. Здесь, в мире, который сожрал сам себя, негде было спрятаться от того, кем ты был раньше. Ни за каким стеллажом, ни за какой стеной. Потом Оскар вздохнул. Длинно, медленно — весь воздух из лёгких, до самого дна. Плечи его опустились, руки разжались. Он отвернулся к полке с лекарствами, взял ибупрофен, положил в карман штанов. Подобрал бинт — тот самый, брошенный, скатившийся к краю, — свернул аккуратно, ровно, положил в другой карман. Движения его стали снова точными, собранными, врачебными. Норрис наблюдал за ним с чувством, которому не мог подобрать названия. — Знаешь, что самое ироничное? — сказал Оскар, не оборачиваясь. Он стоял лицом к стеллажу, и голос его отражался от металлических полок. — Она погибла в первую же неделю. А мы здесь… оба. Живы, черт возьми. — Оскар… — Знаешь, я ненавижу тебя, Ландо, — закончил Пиастри, сказав это совершенно спокойно. Без надрыва, без ярости, без дрожи в голосе. Просто сообщил факт — так же, как десять минут назад сообщил, что у них заканчиваются медикаменты. И от этого спокойствия Ландо стало страшнее, чем если бы Оскар кричал, швырял банки, бил его по лицу. Крик можно пережить. С криком можно что-то сделать. А с этим — с этой ровной, спокойной, бесконечной ненавистью — нельзя было сделать ничего. Ландо сглотнул. Осторожно, медленно протянул руку и положил её на плечо Оскара. Легко, почти невесомо — так, чтобы тот мог сбросить её в любой момент. — Оск, ты единственное, что у меня осталось, — начал он. — И я не хочу потерять тебя… Пиастри резко дёрнул плечом. Рука Норриса соскользнула и повисла в воздухе, а потом упала. — У тебя ничего не осталось, — процедил он. — Ты сделал выбор. Шесть лет назад. — Оскар, пожалуйста, — Ландо услышал собственный голос и не узнал его. — Мы ведь можем начать заново? Как два человека, которым повезло выжить. Пиастри поднял глаза. Губы сжались в тонкую линию, и морщинка между бровями — та самая, которой не было шесть лет назад, которая появилась здесь, в этом мире, от этой жизни — стала глубже. — Я не могу, Ландо, — сказал он наконец. — Извини. Оскар обошёл Ландо, не прикоснувшись, не задев. Два тела в пространстве, между которыми остался ровно тот зазор, который нельзя было преодолеть. Норрис стоял, опустив руки, и смотрел ему в спину. В эту узкую, ссутулившуюся спину в мятой серой футболке с надписью университета, который, наверное, тоже уже не существовал. Дверь скрипнула. Открылась. Закрылась. Ландо медленно сел обратно на ведро. Пластик прогнулся под его весом. Он подобрал блокнот, посмотрел на свои записи: двадцать три банки фасоли, четырнадцать патронов, шестнадцать таблеток ибупрофена минус четыре. Ручка дрожала в его пальцах — мелко, противно, — и он положил её на колено, прижал, чтобы не видеть эту дрожь. Потом уронил блокнот на пол, прижал обе ладони к лицу и просидел так, пока свет из окон не стал оранжевым, а тени не дотянулись до противоположной стены.

***

Он не помнил, сколько просидел в гараже. За окнами свет начал меняться — солнце сместилось к западу, и тени на полу вытянулись, легшие длинными полосами между стеллажами. Где-то снаружи лаял Ричмонд — тонко, по-щенячьи, заливисто, — и кто-то его окликнул: «Ричи, тихо!» Голос Алонсо. Ландо встал, подобрал блокнот, сунул ручку за ухо и вышел. На улице, во внутреннем дворе лагеря, Фернандо и Джордж возились с грядками. Рассел стоял на коленях перед грядкой с морковью, засучив рукава клетчатой рубашки, и осторожно вытягивал сорняк. Рядом Фернандо, в широкополой шляпе, найденной бог знает где, лопатой рыхлил землю и что-то рассказывал, активно жестикулируя свободной рукой. — Ландо! — окликнул Алонсо, заметив его. — Закончил? Ландо кивнул, подняв блокнот. — Да. Несу Максу. — Расскажи ему про крупу, — Фернандо воткнул лопату в землю и оперся на черенок. — Один мешок надо перебрать, там завелось что-то. И про боеприпасы — я пометил красным. — Я видел стрелочки, — сказал Ландо. — Это не стрелочки, это индикатор тренда, — Фернандо поднял указательный палец с видом профессора, читающего лекцию. — Визуализация данных. Я этому студентов учил. Джордж, не поднимая головы от грядки, усмехнулся. — Фернандо, ты преподавал социологию, не экономику. — Визуализация данных — универсальный навык, — с достоинством ответил Алонсо и снова взялся за лопату. Джордж, не поднимая головы от грядки, усмехнулся. — Фернандо, ты преподавал социологию, не экономику. — Визуализация данных — универсальный навык, — с достоинством ответил Алонсо и снова взялся за лопату. Норрис прошёл мимо них к зданию, где располагался штаб. Ричмонд выскочил откуда-то из-за угла и побежал за ним, цокая когтями по растрескавшемуся асфальту. Ландо машинально наклонился и потрепал его по голове. Щенок лизнул ему руку и умчался обратно, к огороду, где Фернандо уже протягивал ему кусок чего-то съедобного. Ферстаппен стоял у окна, спиной к двери. Тёмная футболка обтягивала плечи и спину; Глок в кобуре на поясе; штаны карго с оттопыренными карманами. Он обернулся, когда Ландо вошёл. — Опись, — Ландо протянул блокнот. Макс взял, раскрыл. Подошёл к столу, положил блокнот рядом с картой и начал листать, водя пальцем по строчкам. Норрис наблюдал за его лицом. Брови Макса сходились все ближе с каждой перевернутой страницей — сначала чуть-чуть, потом заметнее, потом складка между ними стала глубокой и резкой. Он дошёл до последней страницы, до итоговой строки, которую Ландо подчеркнул двойной линией, и поднял глаза. — Это всё? — Всё, — подтвердил Норрис. Он прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Ты уверен? — Я пересчитал трижды. Ферстаппен положил блокнот на карту. Провёл ладонью по лицу — от лба до подбородка, медленно, с нажимом, будто пытался стереть с него что-то. Потом пальцы его легли на переносицу и сжали — коротко, крепко. — Консервов на сколько? — спросил Макс, убрав руку от лица. — Если экономить — на две недели. Если кормить всех нормально — дней на шесть, — Ландо переступил с ноги на ногу. — Крупы чуть больше, но один мешок надо перебрать, Фернандо говорит, что там жучки. И без нормально очищенной воды варить ее рискованно. — Юки сказал, что новый фильтр работает, — Ферстаппен нахмурился. — Работает. Но что, если, он опять сломается? Макс постучал пальцами по столу — указательным и средним, быстро, дробно, нервно. Глаза его были прикованы к карте, к красным крестам, к синему кружку аптеки в северном квадрате. — Боеприпасов не хватит даже на одну серьезную стычку, — сказал Ферстаппен задумчиво, обращаясь скорее к себе, чем к Ландо. — Если люди Льюиса решат наведаться… Он не закончил. Пальцы перестали стучать. Ладонь легла на стол, плашмя, рядом с армейским ножом. — Я могу пойти в северный квадрат, — предложил Норрис. Макс бросил на него тяжелый взглядом, от которого люди в лагере обычно замолкали и кивали. Глаза светлые, холодные, и в них — ни тени сомнения. — Нет. — Макс… — Я сказал — нет. Ферстаппен выпрямился, отодвинулся от стола. Правая рука легла на рукоятку Глока. Не угроза, скорее просто привычка. — После того, что случилось с Оливером, северный квадрат закрыт. Для всех. Без исключений. Ландо хотел возразить. Хотел сказать, что четырнадцать патронов — это не запас, а приговор. Что четырнадцать дней — это ничто. Что Оскар не сможет лечить людей без лекарств, а Юки — чинить оборудование без запчастей. Но он посмотрел на Макса — на его сжатую челюсть, на напряженные плечи, — и промолчал. Были моменты, когда с Ферстаппеном можно было спорить, — осторожно, аргументированно, подбирая слова. И были моменты, когда это не имело никакого смысла. — Хорошо, — сказал Норрис. — Но через две недели остальные заговорят об этом. — Через две недели я буду готов, — ответил Макс. — Иди. И скажи Джорджу, что мне нужно его видеть. Ландо кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. Оставшись один, Ферстаппен взял блокнот, еще раз пробежал глазами по цифрам — механически, не вчитываясь. Потом положил его в ящик стола. В том же ящике, в глубине, под стопкой бумаг и карандашей, лежала фотография. Потрёпанная, с загнутым уголком, с трещиной, пересекавшей изображение наискось. Женщина и ребёнок. Женщина улыбалась, держа ребёнка на руках, и солнце стояло у нее за спиной, и волосы светились. Макс не стал на неё смотреть и задвинул ящик. Натянул бейсболку, привычно надвинув козырек низко на лоб. Одернул футболку. Проверил Глок в кобуре. Четырнадцать патронов. Две недели консервов (в лучшем случае). Двенадцать таблеток ибупрофена. И человек в лагере, которому он не мог доверять, но которому был обязан жизнями троих своих людей. Ферстаппен оперся обеими руками о стол, наклонившись вперед. Карта шуршала под его ладонями. Он посмотрел на карту. На красные кресты. На черные точки. На синий кружок в северном квадрате. Ландо нашёл Джорджа там же, на огороде. Рассел выпрямился, отряхивая землю с коленей, когда Ландо подошёл. — Макс хочет тебя видеть, — сказал Норрис. — Сейчас? — Джордж стянул рабочие перчатки, засунул их в задний карман штанов. — Сейчас. Рассел кивнул, присмотрелся к Ландо и чуть наклонил голову. — Ты в порядке? — В полном, — ответил Норрис с улыбкой, которая не получилась. Джордж смотрел на него еще секунду, потом тронул его за плечо и пошёл к зданию. Ландо проводил его взглядом и остался стоять у грядки с морковью. Фернандо воткнул лопату в землю и посмотрел на него из-под полей шляпы. — Мне нужна работа, — сказал Норрис. — Любая. Самая грязная. Самая тупая. Мне всё равно. Алонсо поднял бровь. — Ну, отхожие места давно не чистили, — осторожно предложил он. — Годится. — И бельё. Кими опять скинул своё грязное у входа в душевую, я нашёл утром целую кучу. — Отлично. Фернандо молча указал рукой в сторону хозяйственного блока. Ландо пошёл туда, засучив рукава, и Алонсо долго смотрел ему вслед, прищурившись, а потом тихо покачал головой и вернулся к своей лопате. Норрис работал до темноты. Вычистил отхожие места. Запах стоял такой, что глаза слезились, но он не остановился, пока пол не заблестел. Потом перестирал бельё — вручную, в холодной воде, потому что генератор нужен был для медицинского оборудования. Руки покраснели и распухли. Потом рассортировал мусор в контейнерах у задней стены: органика — в компост для огорода, пластик и металл — на переработку, если когда-нибудь у них появится возможность что-то перерабатывать. Цунода нашёл его за сортировкой мусора. Подошёл тихо и остановился рядом, опираясь на трость. — Помочь? — спросил он. — Не надо, — ответил Норрис, не поднимая головы. — Справлюсь. Юки постоял ещё немного. Посмотрел на покрасневшие руки Ландо, на кучу мокрого белья, развешанного на верёвке между двумя столбами, на вычищенные контейнеры. Потом кивнул и ушёл, ничего больше не сказав. Он закончил сортировку, выпрямился и прислонился спиной к стене. Руки горели. Спина ныла. Ландо запрокинул голову и посмотрел на небо — мутное, затянутое облаками. Где-то за стеной лагеря, в темноте, что-то двигалось — медленно, бесцельно, с тем характерным шаркающим звуком, к которому невозможно было привыкнуть, сколько бы лет ты его не слышал. Мертвецы. Один или два, бродящие вдоль периметра. Ландо закрыл глаза. Какой была его жизнь «до»? Бесконечные тусовки, алкоголь и она. Тёмные волосы и ванильные духи. А что теперь? Оскар, стоящий перед полупустым стеллажом и его «Я ненавижу тебя, Ландо». — Ты придурок, Норрис, — выдохнул он и медленно осел на землю. — Ты невероятный придурок.