По ту сторону надежды

Надломленная лестница покосившегося, заброшенного, гнилого строения, наполовину утопленного в болоте, не вызывала никакого оптимизма. Он сказал оптимизма? Цзян Чэн поморщился, ухватился цепкими пальцами за ближайшую, относительно крепкую доску и вытянул себя из тухлой зеленоватой воды. Ну, это она днём была зеленоватая, а глубокой ночью – грязно-чёрная, с редкими отблесками, что создавали светлячки, роившиеся у берега. Было прохладно. По плечам, крепким бёдрам, к голым ступням, резво стекала вода. Он ждал. Где-то в глубине дома таилась та драгоценность, весьма условная для обывателей, но до дрожи души нужная ему – ведьме, чья обязанность, долг, разрывающая боль – спасти, попытаться, названого брата. – Бу! – уха коснулся весёлый шёпот: ну, лёгок на помине. – Страшно? – До смерти, – Цзян Чэн закатил глаза, не давая сбить себя с толку: – Помру здесь и будем витать двумя не упокоенными духами. Хочешь? – Э-э, нет, дорогой братец, мне нравится быть исключительным, – хохотнул молодой парень, взмывая чуть выше уровня причала, на котором стоял его брат. – Столько лет прошло, столько лет... И правда. Цзян Чэн, не отрывая взгляд от верхнего этажа, потянулся, разминая задубевшие от неподвижности мышцы, подсчитывая в голове года, тёмные, жуткие, разные. Десять лет? Возможно, на год-другой больше. Время в этом мире отмерялось скорее по привычке, чем по необходимости. Они с Вэй Ином всегда были вместе. Первое воспоминание, самое первое, уже покрывшееся патиной времени, – как они жмутся друг к другу, закутанные в ворох ткани и шкур, в пыльном сундуке. С первыми лучами солнца выбираются, Цзян Чэн трёт платком его бледные щёки, стирая грязь и слёзы, завязывает тёмные волосы в высокий хвост, одёргивает одежду. Они делят на двоих какой-то хлеб, булочки, что-то такое, мусолят и идут искать ещё еду. Грибы они тогда нашли? Ягоды? Сундук остаётся в комнате. Они ещё не раз к нему вернутся. Так и будут ночевать в нём, как две мыши, пока не найдут место получше. Он даже не помнит, чтобы в то время был страх от бесконечного шарканья цзянши – вокруг дома, в других комнатах, на улице. Мёртвые, не совсем, не до конца, зубастые злобные твари, что питаются плотью живых, заполонили собой весь мир за сезон. Раз – рухнул порядок. Два – государства. Три – воцарился хаос и смерть. А он не помнит. Ни страха, ни горечи. Брат рядом – и этого было достаточно. Пока на третий год – вроде тогда им было около семи – эти твари не загнали их в угол. Вэй Ин вытолкнул его на крышу из последних сил, а сам не успел. И его рвали и рвали, пока Цзян Чэн захлёбывался криком и слезами, тянул руки, цеплялся до последнего за чужие пальцы, за одежду. Тогда-то его чудовищная сила и вырвалась в мир. Шквальный ветер в один миг повалил цзянши, дезориентировал, а фиолетовые-чёрные молнии, разошедшиеся волной, выжгли, высушили, развеяли прахом каждую тварь. И брата. То, что от него осталось. Кроме духа. И вместо горя, страха, даже удивления, первое, что выдал этот придурок было: «Прикинь, я теперь везде подглядывать могу!» Он пять минут смотрел, как тот летает от одного окна к другому, ныряет в стены, дурачится, прежде чем схватил кроссовок и начал кидать с воплем: «Ты нормальный вообще?!» Нет, определённо, нет. Ни один из них. Цзян Чэн усмехнулся, проводя пальцами по красно-чёрному рукаву ханьфу – ткань распадалась на дымные завитки и кусала смертельным холодом – отчего-то брат в последние пару лет выбирал для обликов вычурные наряды: – Чувствуешь что-нибудь? – Не-а, пусто, не знаю, – Вэй Ин попытался дёрнуться выше, но рассерженное шипение брата остановило: – Злючка. – Сам знаешь, что приманиваешь... всякое, – Цзян Чэн мягко ступил на лестницу, перекатывая вес тела, осторожно, плавно: – Стой здесь, не суйся. – Не сверни шею, – он затылком «видел», как брат начинает метаться, суетиться, нервничать: – Не дай себя укусить. Не утопни. – Все наставления? – Цзян Чэн беззлобно проворчал, ныряя в темноту оконного проёма: чутьё ведьмы толкало и толкало вперёд. Он и сам-то не до конца понимал, что ищет. Разве его кто-то учил быть ведьмой? До этого проклятого мира у людей и способностей-то таких не было. Но цзянши сорвали какую-то мистическую печать, прорвали какую-то плотину, дали место новому – и это новое пришло. Всяческие твари, новые способности, жуткие растения, такие же плотоядные, как цзянши, болота, бесконечные болота, духи... Цзян Чэн учился интуитивно, словно где-то в подкорке были зашиты знания, словно он всё это умел в какой-то прошлой жизни, словно в этом был какой-то смысл. Конечно, был. Цзян Чэн не мог вернуть брату старое тело. Но мог подарить новое. Устойчивый магический фон болот дал основу, ингредиенты для зелья тоже оказались не замудрёными, с девятой попытки – хорошенькое тело, взращенное, точно растение, из земли, воды и иного сырья. Вэй Ин придирался к родинке под губой, к росту, который аж на десяток сантиметров ниже, – надо сказать, его дух и правда смотрелся чуток солиднее – к отсутствию мышц. – Я тебе что, куклу на заказ делаю?! – шипел в ответ Цзян Чэн: – Уже то, что тело не распалось обратно, как по мне, прекрасно. И брат тоже знал, что это прекрасно, просто боялся так же, как и он сам: что ничего не выйдет. Основная проблема создалась буквально на последнем этапе: они не могли «закрепить» дух в новом теле. Вэй Ин не успевал сообразить, открыть глаза, поднять руку, как его выкидывало, снова и снова. Где-то на задворках сознания выплыла тень другого зелья – для стабилизации основы духа и тела, для баланса, для связи. Вовремя. Лично он думал ещё раз долбануть молниями, подобно тому, как запускают сердце. Комната, в которую он зашёл, когда-то была спальней. По левой стене раскинулся рисунок мощного дуба, под которым сидели розовые зайчики. Почему розовые? А, может, так выцвела краска. Пол у дальней стены проваливался, вода не плескалась, а лежала, словно чёрное зеркало, Цзян Чэн знал – ему надо туда, вглубь. И никогда не знаешь, кто ждёт тебя по ту сторону. Молния вспыхнула на кончиках пальцев и обвила тело, словно змея. В состоянии выдержать пару каких-нибудь сюрпризов, да и свет в этой кромешной тьме лишним не будет. Он сделал глубокий вдох и шагнул в пустоту. Вода обняла со всех сторон холодом. Он плыл сквозь проёмы, остатки чьей-то жизни, надеясь хотя бы не встретить склизкие трупы. Вот к чему-к чему, а к этому он так и не смог привыкнуть. Студёно. Мерзко. Бр-р.. Стоп. Вот оно: пучок светящихся грибов – длинные тонкие нити, будто бы колония морских актиний – выделял нужный ему для зелья токсин. Цзян Чэн сорвал с пояса мешок, накрыл им верхний отросток и плавно отделил, не касаясь тела грибницы. Всё. Обратно, обратно. Точно по пятам гналась стая злобных собак, которых всей душой ненавидел брат, даже в своём призрачном обличье. Он знал, что тому ничего не грозит, что единственное живое существо – он сам, а всё же сердце сжимала тревога, звериное чутьё. Не то место и не то время, чтобы расслабляться. В груди припекало от нехватки воздуха. Ещё рывок! Он бесшумно вынырнул в той же спальне, вскочил на устойчивую доску и еле успел пригнуться: из коридора на него бросилась рычащая тварь. Цзян Чэн поднырнул под руку с загнутыми когтями, развернулся и, падая на пол, на излёте толкнул ногой в спину: благо, цзянши плавать не умели. С шумом и плеском тот ушёл под воду. – И не возвращайся. Над лесом сиял острый серп луны. Цзян Чэн вскочил на подоконник. Глянул вниз и снова на инстинктах, как будто бы в последний момент, выбросил руку вперёд, посылая молнию наперерез двум существам, что окружили дух его брата. Молния прочертила обугленный след по доскам – аккурат возле мысок их сапог. Двое мужчин в белом сделали плавный шаг назад. Синхронно, но ему недосуг было в этом разбираться: – Намёк вы поняли, да?