Дождливая осень в Мейпелхилл.

Дождь барабанил по крыше моего такси, которое лениво ползло по сонным улицам Мейпелхилла. Тишину заполнял тихий звук радио с незамысловатой старой песней, которую я когда-то слышала у дедушки в машине, и шкрябание дворников по мокрому стеклу. Я перевела взгляд на небольшой чемодан, что лежал рядом со мной на заднем сиденье, и ухмыльнулась собственным мыслям. Если бы успех был вещью, я бы забрала его с собой, но мой чемодан, как назло, был лёгким. За окном мелькали до боли знакомые лужайки и дома. Кажется, я знала каждый поворот, каждый кирпичик, каждый куст в этом городе, и оттого на моём тяжёлом до боли сердце становилось немного теплее. Совсем скоро машина остановилась у дома из оранжевого кирпича, и я ещё несколько секунд позволила себе не выходить. — Приехали, — таксист моего ностальгического настроения не разделял и явно торопился успеть схватить нового пассажира. — Да-да, спасибо, — я заторопилась выскользнуть из машины, поставила небольшой чемодан на дорожку и поспешила к багажнику, где покоился мой «монстр» страшных размеров, куда я второпях запихнула всю свою жизнь за последние шесть лет. Окинув многозначительным взглядом таксиста, я толкнула багажник вверх. Тучный дядюшка явно не горел желанием выходить из тёплой машины под сентябрьский моросящий дождь, но, заметив мои мучения с «монстром», с тяжёлым вздохом выбрался наружу. — Вы что, приехали с кирпичной выставки? — попытался отшутиться он, пока мы, пыхтя, доставали «монстра» на свет. — Если бы, — уныло усмехнулась я. Кирпичи и то было бы приятнее тащить с собой через всю страну, чем вещи, которые я бы скорее сожгла, чем надела снова. Отдав двадцатку на чай водителю и попрощавшись с ним, я достала ручку из «монстра», второй рукой подцепила его маленького собрата и потащила их к крыльцу. Спустя пару всего пару шагов я угодила белоснежными конверсами в лужу и тяжело вздохнула. Этот день меня доконает. Тонкий свитер противно намок, а волосы прилипли ко лбу, когда я добралась до массивной деревянной двери и позвонила в звонок. Я знала, что меня не ждали. Сначала раздался громкий лай наперебой, будто дом охраняли две огромные овчарки, и если бы я не знала, кто на самом деле скрывается за дверью, я бы забеспокоилась. Спустя несколько минут замок щёлкнул, и на пороге показалась миниатюрная женщина со статью английской королевы, а за ней — две рыжие лисьи морды, которые, едва заметив меня, начали прыгать и скакать вокруг на коротких лапках. Голубые глаза старушки широко распахнулись и уставились на меня с удивлением. Она по-хозяйски откинула полотенце на плечо, что было у неё в руках, и сжала меня в самых крепких и надёжных объятиях в мире. От бабушки пахло свежей выпечкой, корицей и тем самым запахом уютного дома, который я ни с чем не спутаю. Поддавшись её порыву нежности, я позволила себе насладиться моментом, вовсе позабыв и о мокрых кроссовках, и о противном свитере, и о дурацкой причине своего приезда. — Лина, каким ветром тебя сюда принесло?! — она продолжала меня крепко обнимать. — Бабушка, пожалуйста, пусти меня в дом, я промокла до нитки, — взмолилась я. — О Господи! Она немного отодвинула меня за плечи, чтобы окинуть беглым взглядом. Покачав головой и, наверняка, подумав, что я чудовищно похудела, бабушка суетливо и без лишних вопросов схватилась за ручку «монстра», чтобы помочь мне затащить его в дом. — Ты бы хоть позвонила! — тихонько и беззлобно ругалась она на меня. Я знала, что она будет суетиться и ворчать, но так и не решилась позвонить — ни из серой холодной квартиры, где второпях запихивала все свои пожитки, ни из такси, что увозило меня подальше от города, который я любила и ненавидела одновременно, ни из аэропорта, в который приехала слишком заранее и проторчала там лишние четыре часа с самого утра. Я знала: меня неизбежно ждёт серьёзный разговор, где я буду обязана объяснить свой внезапный визит, но пока он не случился, я предпочитала даже об этом не думать. Собаки наперебой прыгали вокруг нас с твёрдым намерением заполучить внимание. И пока Маффин просто путалась под ногами, маленькая Банни продолжала лаять, оповещая всю округу о моём приезде и наводя лишнюю суету. — А ну, тихо! — бабушка отпустила чемодан и замахала руками, чтобы утихомирить непослушную Банни. — Всю улицу напугаете! Подумают, что нас грабят! Банни лишь задорно взвизгнула и понеслась в недра дома, чтобы оповестить ещё одного его хозяина о прибытии важного гостя. — Вайолет, кого принесло в такую ужасную погоду... — из недр дома послышались шаркающие шаги, а после появился дед, недовольный нарушением его покоя. Едва заметив меня, он так же удивлённо, как и бабушка, покачал головой, а после, ворча себе что-то под нос, выхватил из наших рук тяжёлый чемодан, даже не поздоровавшись со мной. Будто бы ожидал такого поворота событий в эту сонную и дождливую субботу. Собака, что крутилась у меня под ногами, не в силах терпеть вопиющего отношения к её персоне запрыгала настойчивее, чем отвлекла мое внимание от деда. — Маффин, милая, я тебя вижу, вижу! — я присела на колени и обняла пушистую рыжую булку, что запрыгнула передними лапками мне на плечи и радостно лизнула меня в нос. — Мы с тобой всего два года не виделись, а ты стала ещё толще! Вдоволь меня нацеловав, собака слезла с моих плеч и деловито побежала, виляя попой, обнюхивать чемоданы вместе с Банни. Разобравшись с «монстром», дедушка наконец подошёл ко мне и молча чмокнул в щёку. Иногда я удивлялась его спокойствию и непробиваемому покою. Явись я сюда хоть днём, хоть ночью — он бы так же без вопросов встретил меня. Я была его главной любимицей, мне он прощал любые выходки и любые причуды. Стоило мне хоть о чём-то заикнуться или попросить, как он непременно доставал мне это — молча и без вопросов.  — Уж не знаю, чем мы заслужили такое благословение в виде твоего визита, — бабушка уткнула руки в бока, — но сначала бегом в душ, а уж после будь добра объясниться, что ты тут забыла! — скомандовала она и направилась по деревянной лестнице вверх, видимо, в мою комнату. — Артур, оставь чемоданы пока внизу, нечего таскать такую тяжесть! — Тоже мне тяжесть! — дед нахмурился и с важным видом потащил «монстра» за нами, иногда стуча колёсиками по лакированным ступеням. Я поднималась вместе со всеми в этой незамысловатой процессии и озиралась по сторонам. Дом был таким, каким я его помнила — большим, уютным, тёплым, с вечно витающим запахом выпечки. Я провела здесь всё своё детство: прибегала после школы, пока родителей не было дома, проводила каждый выходной и все летние каникулы. Я буквально жила на два дома. Когда мама и папа уехали в Портленд по работе, а мне пришлось остаться в Мейпелхилл, чтобы не менять школу, я переехала к бабушке с дедушкой окончательно. Несмотря на то что моя младшая сестра и родители были далеко, любовью и заботой я вовсе не была обделена, даже наоборот. На стене вдоль лестницы висело множество снимков моей семьи: бабушка с дедушкой в обнимку, фотографии мамы и папы, десяток снимков меня, сестры и, самое главное, Маффин и Банни. Здесь были фото с выпускного и школы, фотографии где мы с сестрой ещё крошки, снимки с отпусков и праздников. Кажется, целая маленькая жизнь вдоль ступенек. Шмыгнув по длинному коридору в душевую, я незамедлительно включила горячую воду и стянула с себя холодный, липкий свитер. Меня колотила мелкая дрожь – то ли от волнения, то ли от холода. Но чем больше комнату наполнял пар, тем сильнее я расслаблялась, окончательно ощутив, как из груди уходит ноющая тупая боль, что преследовала меня последнюю неделю. Оглядев своё уставшее и немного посеревшее лицо в зеркале, я сморщилась. Ну и видок. Я вовсе не заботилась о том, как выгляжу, когда сбегала. Мои и до того непослушные каштаново-рыжие волосы были собраны в небрежный пучок и торчали в разные стороны. На лице ни капли макияжа – нанести тональный крем или тушь было последнее, что меня волновало сегодня. Волосы я могла помыть и вновь уложить, румянец нанести, а вот появится ли снова блеск в глазах – это уже совсем другой вопрос, о котором я подумаю завтра. Избавившись от последней одежды, я ступила в душевую и почувствовала, как горячие струи начали стекать по коже, оставляя приятные мурашки. В голове наконец начало проясняться. Я была дома. Наконец-то дома. Окутанная запахом лавандового шампуня, я и вовсе позабыла о всех тревогах. Намывшись до скрипа, я вновь оказалась босыми ногами на очень пушистом, тёплом коврике. Моя бабушка обожала стелить такие по всему дому. Просушив мокрые непослушные волосы полотенцем, я нырнула в тёплую флисовую пижаму, что заботливо занесла мне ба. С каждой минутой в этом доме я вновь становилась человеком. Покрутившись ещё недолго перед зеркалом и постаравшись вернуть себе более опрятный вид, я явилась вниз на кухню. Стоило мне появиться, как старики замолчали – видимо, шушукались обо мне – и окинули меня многозначительным взглядом. Первым, на удивление, подал голос дедушка. — В Нью-Йорке туго с едой? — Или тебя держали в заложниках?! — возмутилась ба, гремя кастрюлей с чем-то вкусным. Ладно. Отчасти они были чертовски правы – выглядела я, не побоюсь этого слова, отвратительно. За последние несколько месяцев бесконечного стресса я сильно похудела, и вся одежда буквально висела на мне. Лицо осунулось, волосы потускнели и выпадали, щёки впали, а о здоровом румянце я промолчу вовсе. Под глазами залегли тени от постоянных недосыпов, губы были искусаны до крови, а пальцы и руки, честное слово, выглядели так, будто я провела неделю в морге в роли экспоната. — Нет, — с тяжёлым вздохом я плюхнулась за стол, на соседний стул от деда. — Не наговаривайте, всё не так уж и плохо. — Если это в твоём понимании «не плохо», то боюсь представить, что же тогда действительно скверно, — прокомментировал дед, нарезая с сосредоточенным видом яблоки на мелкие кусочки, видимо, для нового пирога. — Брось, я полна жизни, — по-доброму съязвила я и насыпала горсть яблочных кусочков в рот. Дедушка ничего не ответил, лишь неодобрительно посмотрел на меня поверх очков и вернулся к своему занятию. Люблю этого старика за его “красноречие”. — Уж не знаю, сколько и кто тебя морил голодом, но теперь можешь об этом смело забыть, — бабушка поставила мне под нос тарелку ароматного тыквенного супа и сама села напротив, сверля взглядом. — Ешь, — приказала она. Я повиновалась. Отказ от еды в этой семье карался по меньшей мере смертной казнью. Кажется, я ничего вкуснее не ела за последние несколько лет, чем этот суп. Ни одно блюдо в дорогих ресторанах Нью-Йорка не могло сравниться со стряпней, приготовленным заботливыми и любящими руками. С каждой проглоченной ложкой я ощущала, как теплеет в моём желудке, а может быть, и в сердце. Под строгим взглядом бабушки я с аппетитом прикончила тарелку супа и потянулась к сладкой булочке, что лежала в центре стола. В этом доме всегда было мучное — при любых обстоятельствах, в любую погоду. Я знала: от расспросов мне не убежать, но за что я обожала свою семью — так это за деликатность. Никто из них не лез туда, где быть им не положено. Если у тебя случалась беда, каждый делал всё, чтобы прийти на помощь, не задавая лишних вопросов. Отчасти по этой причине я не рассказала о своём приезде. Знала: стоит мне заикнуться о проблемах – они примчатся за мной на край свет, попутно надрав задницу моему козлу бывшему. Но последнее, чего я хотела, – это заставлять волноваться стариков. Поэтому сначала довела все проблемы до точки кипения, а потом сбежала, поджав хвост. От дурацких и тяжёлых мыслей меня отвлекла Маффин, которая крутилась под столом и наблюдала своими маленькими глазами-бусинками за тем, что я ем. Стоило мне хоть краем глаза взглянуть на неё, как из упитанной, счастливой собаки она превращалась в самую несчастную и голодную девочку на планете. На её уловки я старалась не поддаваться, не подкармливая и без того толстую попу. Поняв, что от меня ей ничего не перепадёт, Маффин направилась к дедушке и сразу же отхватила кусочек яблока со стола. — Вы так раскормите её, и она не сможет передвигаться, — с набитым ртом прокомментировала я эту умилительную картину. Я не шутила о том, что Маффин была действительно упитанной собакой, в отличие от Банни, которая была её младше всего на два года. — Не наговаривай на собаку, — вступилась за Маффин бабушка, — она в замечательной форме, в отличие от тебя. — Бабушка! — я возмутилась. — Во-первых, сейчас так модно, во-вторых… Она перебила меня, взмахнув недовольно руками. — Никому ещё смертельный вид не был к лицу, Адалина! Я насупилась и вздёрнула в притворной обиде нос кверху. Знала, что она не со зла и не с желанием меня уколоть. — Может быть, наконец посвятишь нас в свои планы и скажешь, надолго ли ты к нам? — не выдержал дедушка бессмысленной перепалки и задал первый контрольный вопрос. — Навсегда, — ответ прозвучал неожиданно даже для меня. — Навсегда?! — хором отозвались старики. Вот оно – знаменитое гостеприимство и любовь семьи Харлоу. — Как это «навсегда»? А Стивен?! А Нью-Йорк?! — наседала ба. Я тяжело вздохнула. Понимала, что они проявили всю свою выдержку и действительно долго держались, выжидая, когда я приду в себя. Совсем без объяснений стариков оставить я не могла, но как же тяжело было начать. — Нет больше ни Стивена, ни Нью-Йорка, — я продолжала тянуть с прямыми ответами. — Что значит «нет»? — бабушка выглядела вовсе сбитой с толку. — Ещё неделю назад вы выступали на дне рождения Грегори, а сейчас ты говоришь такие вещи, Адалина. Каждый раз, когда она была мной недовольна, она любила вставлять моё полное имя, которое я терпеть не могла, в конце предложений. Да, она была права: мы действительно ещё неделю назад выступали на дне рождения отца Стивена, дуэтом исполняя самую слащавую балладу о любви. И я бы могла сказать, что именно там всё и обернулось в сущий кошмар, но это была бы наглая ложь. Все полетело к чертям задолго до дня рождения. — А как же контракт с лейблом отца Стивена? Как вы будете работать? — дедушка, как обычно, был прагматичен. Я поморщилась, будто мне под нос подкинули мерзкого слизняка. — Его тоже больше нет. Грегори вышвырнул меня за шкирку, пообещав, что ни один лейбл, до которого он только сможет дотянуться, не подпишет больше никогда со мной ни единого контрактика, — после этих слов в горле встал ком. Повисла многозначительная тишина. Каждый обдумывал, как продолжить разговор, не создавая острых углов. — Он обидел тебя? — посуровел дед. — Если он хоть пальцем... — Он неосознанно выставил нож вперёд, буравя меня взглядом. Я перебила старика, пока его мысли не зашли слишком далеко. — Нет-нет. То есть да, но… — я осеклась, не зная, как объяснить им, что действительно произошло. Откровенно говоря, я понятия не имела, как им рассказать о случившемся. Я и самой себе могла с трудом это объяснить. Особенно сложно было проговаривать всё вслух. Когда произносишь что-то – оно будто бы обретает силу, а я совсем не хотела, чтобы ни Стивен, ни его урод-отец, ни даже мерзкая Ви, которая распустила обо мне самые гадкие и мерзкие сплетни, набирали силу в этом доме. — Лина... — видимо, заметив, как помрачнело моё лицо, бабушка накрыла мою ладонь своей и взглянула так тепло и нежно, что у меня защемило в сердце. — Что бы ни случилось, мы всегда поддержим тебя, ты помнишь? — И оторвём башку этому напыщенному индюку, — гневно добавил дед. — Он никогда мне не нравился. — Артур! Я кивнула, едва сдерживая слёзы. Конечно, я помнила. Именно это и давало мне силы не рехнуться в том проклятом городе, с теми проклятыми людьми. Сейчас я была посмешищем для всей манхэттенской музыкальной верхушки, но никогда бы не стала таковой в глазах своей семьи. — Просто я не хочу знать больше ни о Стивене, ни о Нью-Йорке и его обитателях, ни о музыке, — горько сказала я, вытирая тыльной стороной руки предательскую слезу. — Мы разорвали помолвку, потому что это всё была одна большая ошибка. И всё, чего я сейчас хочу, — это вернуться домой. Бабушка крепче сжала мою ладонь в знак поддержки, а дед, наоборот, принял ещё более грозный вид – того и гляди начнёт метать молнии. Но никто из них пока не решился задавать больше вопросов о случившемся. — Значит, будешь жить с нами? — спустя несколько минут решил продолжить разговор дедушка, уводя его в другое русло. Я кивнула. — Если не буду мешать вам, конечно. — Это твой дом! С каких это пор ты решила, что можешь нам здесь помешать?! — кажется, обиженно возмутилась ба. — Но, Лина, не будет ли это слишком скучно для тебя после... — она задумалась, явно подбирая слова, — после такой активной жизни? — Это то, в чём я сейчас нуждаюсь больше всего, ба, — скучная жизнь. Я не врала за ужином, когда сказала, что мечтала о тишине и спокойствии. Мне давно было пора остановиться и подумать, куда я всё-таки двигаюсь. И сейчас, лежа в своей комнате, где я провела детство до того, как поступила в Джулиард и улетела в Нью-Йорк, я ощущала, как тишина давит на меня. Это было странное, волнующее, но всё ещё приятное чувство — вернуться домой. Не приехать в гости, а именно вернуться. Я не была здесь два года — ровно столько, сколько прошло с того момента, как я выпорхнула из своего альма-матер и полетела навстречу мечтам о красивой, большой жизни. Моя комната никак не поменялась за те годы, что я в ней отсутствовала, в отличие от меня. По-прежнему множество мягких подушек на кровати, на которой я сейчас лежала и смотрела в потолок. Большая книжная полка от пола до самого потолка, заставленная книгами, которые я любила читать в школе, рамки с фотографиями, парочка цветочных горшков, жизнь в которых до сих пор поддерживала бабушка, мягкие игрушки, фигурки любимых персонажей и много-много всякого хлама. Моего хлама. Я перевела взгляд на фортепиано Casio, покорно стоящее в углу в ожидании своей хозяйки, и поморщилась. Любовь всей моей жизни – музыка, была осквернена и отравлена до такой степени, что любое упоминание о ней вызывало подступающий комок к горлу. И как всего за два года моя жизнь превратилась в сущий кошмар? Ответ был всего один — Стивен. Я рывком села на кровати и уставилась в пустоту. — Иди ты к чёрту! — злобно швырнула я маленькую подушку, которую обнимала последние два часа, в сторону ни в чём не повинного фортепиано. Вспомнив о телефоне, который я надёжно засунула подальше в сумочку, я встала за ним. Пришлось приложить немало усилий, чтобы в куче вещей, которую я ещё не успела разобрать, отыскать нужную сумку. Спустя несколько мгновений, как только телефон пришёл в себя, на него посыпались сообщения. Больше всего от Джо, моей соседки и единственной оставшейся подруги в Нью-Йорке. Она интересовалась, как я долетела и всё ли у меня хорошо. Я коротко отписалась ей о своём приезде, скинула фотографии собак и вернулась к уведомлениям. Два коротких сообщения от мамы с неизменными: «Приветик, как дела?» И одно от Козла, в котором он желал мне катиться куда подальше. Как замечательно, что хоть какие-то чувства оказались у нас взаимны. Удивительно, что он вообще был на них способен. Закинув его номер в блок, я зашла в Инстаграм, где первым делом увидела сторис от него. Поразмыслив несколько секунд, я всё-таки нажала на розовый кружочек с его физиономией. Очередная фотка с бесконечных тусовок и пьянок, от которой у меня закатились глаза. — Придурок, — снова заговорила я сама с собой. Дурацкая привычка, от которой я не могла избавиться с самого детства. Стивен, все его дружки, его папаша, мерзкая Виктория и даже просто знакомые из общего круга общения были заблокированы мной во всех социальных сетях. Последним штрихом моих «звёздных» отношений стал многозначительный твит, который я написала, гневно стуча ногтями по экрану: @linalina 21:55: Если бы токсичные отношения платили роялти, я бы уже купила собственную студию. А потом, покрутив телефон в руке, добавила: @linalina 21:57: Когда бог распределял мозги, Стивен попросил автотюн. На этом поток моего гнева поугас, и с чувством полного удовлетворения я уселась обратно на кровать. В голове, груди и во всём теле стало так легко и свободно, что захотелось кричать от радости. Направить эти чувства я решила в хорошее русло. Пробравшись через вещи обратно к своей уютной кроватке, я улеглась поудобнее и набрала маме по FaceTime. К счастью, её в контекст безумного дня вводить было не нужно. Будучи моей самой главной лучшей подружкой и одновременно разумной взрослой, она была единственным человеком во вселенной, кто хранил мои тайны. И поэтому, как только я услышала родной голос и тёплое: «Привет, крошка. Как добралась? Бабушка с дедушкой в шоке?», я окончательно расслабилась, а после короткого разговора и вовсе провалилась в долгий и беззаботный сон.