ДД

— Хиби, Хиби, Хиби-Джи, Что случилось, расскажи? Здесь разбитые тарелки, Поломатые ножи… — «Поломатые» — неправильно! Гарри заглянул в кухню. Джинни стояла у плиты, карауля закипающее молоко, Джеймс лупил ложкой по столу и смеялся. — Папа скажет: все не так, Значит, папа сам… неправ. — А это не в рифму, королева. — Вот приедет Гермиона, Всё нам в рифму сочинит… — совсем уже невпопад допела Джинни и отправила молоко с плиты на стол. — Скоро будем есть, Джимми. Постарайся до этого не разрушить мебель. — Хорошее настроение, ммм? — Гарри дожевал свой сэндвич. — Даже папе досталось совсем немного. — Папа сейчас быстро допьет чай, поправит галстук и свалит на работу. Потому что папа опаздывает. А опаздывать нехорошо… — Это же не твой эфир, никто и не заметит. — Папа у нас любит придумывать отговорки. — Ты прекрасно знаешь, почему я проспал. Она показала мужу язык и подвинула Джеймсу тарелку. Тот, не мешкая ни минуты, смахнул её со стола, но Джинни была начеку и перехватила тарелку, можно сказать, в полете. — Каша сладкая, — констатировала она, облизав палец. — Джимми, хватит смеяться. Открывай рот. Ты попал. — Все-таки ты — ловец. По жизни. Что там у меня с галстуком? — Надо хоть иногда смотреться в зеркало, папочка. Иди уже. — Иду. Гарри чмокнул её в щеку, а сына — в макушку, и от двери добавил: — Хорошо, что ты дома. Здорово. — Завтра я… — Я помню-помню, на радио, но это завтра. Всё. Меня нет. До вечера. — И тебе не скучать. — Фурия. Джинни притворно-грозно схватилась за палочку, но он уже выскочил в коридор. Джеймс размазывал кашу по столу. — Отлично, Джимми. Ты думаешь, это тебе поможет? Хорошее настроение, которое развеселило Гарри, не исчезало. Несмотря ни на что. Даже на то, что чемпионат мира по квиддичу не светил ей теперь однозначно. Даже на то, что на работе она появлялась только два раза в неделю, по понедельникам и четвергам. Наверное, со стороны это выглядело более чем странно — она должна была скучать и злиться, ну — дуться, по крайней мере, точно, но Джиневре Поттер было хорошо. И скрывать свое «хорошо» от мира она не собиралась. И Джинни Уизли тоже была довольна. Собственно, именно это и было источником хорошего настроения. «Я сошла с ума, и меня это устраивает». Сейчас за окном начинался июнь, а к простой мысли о раздвоении личности как о пути к душевному равновесию, Джинни пришла еще в начале мая, так что пребывала в согласии с собой и с окружающими уже больше месяца. Всё началось с чемпионата мира по квиддичу. Точнее, всё им закончилось. Или все-таки началось? Какой бы ответ — в полном соответствии со своим раздвоением — Джинни ни выбирала, чемпионат все время отказывался точкой отсчета. Нет, не сам чемпионат — до него-то как раз оставалось почти целое лето. Это для Джинни два месяца до августа должны были стать спокойными. А все, мало-мальски связанные с игрой, уже впадали в предсказуемую предчемпионатную истерию. Увы, она на соревнование года не попадала. Поездка и так балансировала как на качелях — до тех пор, пока Гарри не расставил точки над i: в августе он работал, отпуск намечался в сентябре, под день рождения Джеймса. Джинни понимала, что, если хорошенько нажать, вырваться на чемпионат она сможет. Но нажимать… было нехорошо. Почему-то все время вспоминался Рон, который сидит дома после суматошного дня в магазине и ждет Гермиону. Этого для своей семьи Джинни не хотела. Она проглотила не-поездку, тарелок в доме хватало, но и тарелки не спасали. Гарри молчал, оба чувствовали себя виноватыми, наладить отношения не получалось никак, Джимми маялся с двумя зубами одновременно, и в доме было тихо, отвратительно, тревожно тихо, — только хныкал и жаловался сын. Джинни не собиралась встречаться с Малфоем в тот понедельник. Да. Это был важный момент — для понимания раздвоения. Джинни Уизли встречалась с Драко Малфоем. С тем самым, о Мерлин. С выпускником Слизерина, бывшим УПСом, женатым на девице, принесшей ему в приданое квиддичную команду, хозяином «Бродяг Бейла», — со скоплением всех пороков, одним словом. Почему она встречалась с ним, начиная с апреля, два раза в неделю, после своей работы, аппарируя на пустую базу «Бродяг» в Шотландию? Сейчас, в июне, она сказала бы, что это был инстинкт. В апреле она искренне считала себя дурой и блядью одновременно, но каждый раз на жадный, задыхающийся вопрос: «Еще придешь?», так непохожий на привычные малфоевские интонации, каждый раз в ответ на простой вопрос она молча кивала головой и знала, что база в следующий раз будет пустой — под Imperio он всех выгоняет, что ли? — база будет пустой, и можно будет… Да. Это тоже имело значение. Можно будет сделать это в кабинете. Так было в тот первый раз здесь, в начале апреля, на столе, куда вдруг улегся Малфой, усаживая её сверху — насаживая на себя и вздрагивая под ней, к опьяняющему, одуряющему её восторгу. Можно будет уйти в соседний дом — там было что-то вроде пансионата для игроков и тренеров, маленькие спальни, по которым они кочевали, ни разу пока не повторившись — спальни были одинаковыми, а секс в них — нет, необъяснимо, потрясающе непохожим. Можно будет… да что угодно. Почему с Малфоем можно всё, настолько всё, она опять-таки не понимала. Но в тот самый понедельник, после двух дней домашней тишины и капризов, она, скорее, накручивала себя. Накручивала, думая о сексе, — во всем остальном Джинни была на взводе. И Малфой только сжал эту пружину еще сильнее. Он ее ждал. Нет, конечно, он ждал ее всегда, это даже не обсуждалось, но при этом продолжал делать вид — и это ее как-то странно успокаивало, — что он просто работает допоздна, разбираясь с делами в офисе. Сидел за своим непомерным, как малфоевский гонор, столом, что-то писал, перекладывал бумажки… Всегда, когда она приходила. Но только не в этот проклятущий понедельник, который не задался еще с субботы. Джинни влетела в кабинет, готовая к их обычной короткой перепалке, всегда завершающейся… по-разному, хотя, по сути, конечно, одинаково, но все равно — по-разному… Малфоя за его столом не оказалось. Она крутанулась к окну — точно, он стоял, вглядываясь в пустующий мокнущий под веселым майским дождем стадион, и обернулся, только когда хлопнула, закрываясь, распахнутая ей дверь. И улыбнулся. Мягко. Идиот. — Здравствуй. — Здравствуй. Джинни, вопреки уже сложившейся традиции, плюхнулась в ближайшее кресло, перекидывая ноги через мягкий подлокотник. Кресло было омерзительно уступчивое. Под стать хозяину кабинета. Который, кажется, иронично поднял брови — толком разглядеть не удавалось, он стоял спиной к свету, и это злило еще сильнее. — Ты не в духе? — Точно, голос насмешливый. Вот же гадина… — Разве дух имеет хоть какое-нибудь отношение к тому, что здесь происходит? За духом тебе не сюда — а домой, к жене под бок. Здесь ебля, Малфой. Ты ничего не перепутал? — А тебе известно более духоподъемное занятие? — Малфой продолжал насмешничать, и настроение у него, похоже, портиться не собиралось. — И поднимается здесь кое-что другое, — Джинни опустила глаза, не столько, чтобы убедиться, просто проверить — ну конечно, как всегда. — Если твой дух размером в девять дюймов — это твои проблемы. — Тебе хочется большего? — Малфой наконец отошел от окна и присел на свой стол. Уголки губ у него подрагивали. И почему-то вот эта попытка скрыть улыбку бесила больше, чем обычное глумление. — Мне хочется, чтобы ты занялся делом. А то твой дух не выдержит. Теперь, когда он оказался ближе и в тени, топорщившиеся брюки уже ничего не могли скрыть. Джинни окончательно взбесилась, сама толком не понимая, чего хочет. Скорее всего — чтобы он заткнулся и начал… Она сбросила туфли и выразительно поболтала в воздухе ногами. Малфой склонил голову к плечу, разглядывая ее… Как Невилл какую-нибудь редкую разновидность антенницы жгучей. — За зверинец или оранжереи надо платить, тебя не учили? Или вашей светлости всё доставалось на халяву? А вот теперь он обиделся. Совершенно непонятно с чего, но — поджал губы, отвернулся, буркнул раздраженно: — Да уж конечно. На золотой тарелочке. — А что, разве не так? Не прибедняйся. — От хорошей жизни на деньгах не женятся, — все так же глядя в сторону, произнес Малфой, — а ты прекрасно знаешь, на ком я женат. — О. Ты просто выбрал неплохой способ, воспользовавшись принципом девяти дюймов. Или ты думаешь, я тебя пожалею? Нас никто не жалел, насколько я помню. Ты… ты — лузер, которому повезло, вот и всё. Джинни помолчала, подумывая, не добавить ли еще, но не выдержала и полюбопытствовала: — Что, до сих пор стоит? — Нет, — сказал Малфой. И вышел. Но драматизм момента был безнадежно испорчен тем, что ему пришлось при этом пройти мимо нее, а мантию он так и не надел. Разумеется, он соврал. И видеть это было неожиданно приятно. Хотя ситуацию это никак не изменило. Нельзя сказать, что ей стало полегче, точнее — не настолько легче, но она наконец, почти без крика, достойно и холодно, высказала всё, что думает — помимо общих оскорблений, которые производили на Малфоя обратный эффект. «Я сломала игрушку». Так она не думала лет с восьми. Потому что в восемь Перси научил её Reparo. — Да пошел он! Это Джинни произнесла вслух. Как и Ассio, — чтобы подхватить повисшие в воздухе туфли и выбраться из кресла. Но не успела. Дверь снова распахнулась, и ей в подол полетели квиддичные рукавицы и наколенники цветов «Бродяг Бейла». Малфой, уже упакованный в такие же, прислонил к косяку две метлы и сосредоточенно копался в столе. Вытащил коробочку, из нее — снитч, и обернулся к ней. — Чего сидишь? Пошли. Девять дюймов тебя уже не устраивают — поглядим, как ты с пятью футами управишься. Сгреб одну из метел и уставился на нее в ожидании. Не мигая. Гадюка. Джинни фыркнула и бросила туфли обратно на пол. Май. Плевать на дождик. — Ах ты, скотина, — сказала она с удовольствием, почти перекрывавшим то-самое-жаркое, — ну ведь всегда, зараза, подтасуешь в свою пользу. Дерьмо ты! И извернулась, расстегивая молнию на юбке. Дело было даже не в боязни испачкать или промочить — но это было просто не приспособлено для полетов, а уж для гонок за снитчем — и подавно. Чулки последовали за юбкой — капрон отвратительно скользил по дереву, а неуверенно, как первокурсница, балансировать на скоростной «Молнии» из-за нелепой одежды тоже не хотелось. Джинни натянула щитки на голые ноги, одернула свитер и взяла перчатки. — Право выбора метлы тоже за джентльменом? Отлично! Прихватила оставшуюся «Молнию» и прошла мимо покрасневшего Малфоя в коридор и дальше — мимо темных стен, вниз по лестнице, туда, на волю. К стадиону. Малфой догнал её на последней ступеньке, до этого топал сзади, сосредоточенно дыша носом. Джинни вдруг подумала, что насчет подтасовок она могла и ошибаться — одно дело, когда ты летаешь раздетой, — это терпимо. А вот каково на метле со стояком? Спросить, что ли, потом? Она опять фыркнула, но тут Малфой толкнул её и пошел рядом, вровень, не пропуская в дверях — так, как и выходят на матч команды. Дождь моросил и делал молодую траву скользкой, а песок вязким. Джинни не собиралась добираться до центра стадиона, скользя и утопая попеременно. Не дождется. И он, судя по всему, это знал. Малфой замер на выходе, щурясь на серый шотландский день, протянул правую руку, ту, что была между ними, — и выпустил снитч. Мячик исчез мгновенно. — Хоп, — довольно сказала Джинни и взлетела вслед за ним. Насколько она помнила, Малфой был типичным школьным ловцом. Главным их недостатком было то, что стратегия «зацепись за ловца противника и попробуй опередить» хорошо работала только во время школьных или любительских матчей. Профи этот способ не игнорировали открыто, но и использовать старались как можно реже. Именно поэтому столько школьных звезд не могли пробиться дальше скамейки запасных; именно поэтому Джинни Уизли, со свойственной ей, чего греха таить, самоуверенностью и нежеланием оглядываться на соперника, смогла добиться успеха. Она с самого начала играла «по-взрослому» — пусть в школе это привело к появлению энного количества набитых шишек, зато в большой квиддич она пришла сильной и подготовленной именно психологически. Вот и сейчас — она спиной, моментально промокшим хвостом, влажным свитером — чувствовала, что Малфой болтается где-то сзади, стараясь не пропустить её рывок. Джинни сделала круг над стадионом, спустилась почти до земли, потом резко стартовала вверх — он послушно повторял её пируэты, как тень или крадущийся след в след зверь. Плевать. Она даже не оборачивалась. Просто знала, что он рядом. Снитч, судя по всему, пролежал без дела не один месяц. Вряд ли это был тренировочный мячик, скорее всего — какой-то командный сувенир, он тоже соскучился по воздуху, небу и ветру, по… по свободе выбора. Пусть иллюзорной, пусть временной — но откуда снитчу знать, что это не навсегда? «Ну, приятель. Давай». Но приятель наслаждался волей где-то в поднебесье и совершенно не стремился облагодетельствовать какую-то Уизли. Джинни поглядывала по сторонам, с одной стороны — жалея, что это не настоящая командная игра, с другой — откровенно наслаждаясь моментом и время от времени представляя, как они выглядели бы со стороны — кружащие над стадионом полуголая босая девица и парень в черном, и даже при мантии, — немудрено, что мячик сбежал от такого подальше. — Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил Малфой, в спину, когда они висели над стадионом без движения, ни дать ни взять — два облака в безветренный день. — Отлично, — ответила Джинни, не оборачиваясь. Может быть, стоило добавить «спасибо». Но ему же тоже нравилось, только непонятно что — ловить ли снитч или следить за ней. Обойдется. Мячик захотел азарта не сразу, примерно через полчаса. Тускло-золотой блик Джинни зацепила краем глаза, в стороне от стадиона, почти над домиками базы. И замерла равнодушно. Снитч приближался, осторожно и медленно. «Иди ко мне, приятель, не бойся». Вечная присказка — или молитва? — ловцов. Она прикинула расстояние, возможную траекторию его — снитча — рывка в сторону, подождала еще несколько мгновений, отмечая их вдохами-выдохами, и, резко повернувшись, полетела к мячику — собственно, ради этих минут и стоило играть в квиддич. Сбоку метнулась темная тень — Малфой рванул за ней: то ли тоже — увидел, то ли просто повторяя маневр. Снитч попытался увильнуть, как назло — в его сторону, но Джинни это тоже предусмотрела, сменив направление, и ухватилась кончиками пальцев за трепыхающееся крыло, как будто снитч был бабочкой или огромной мухой. Перехватить крылатый мячик ладонью и выдернуть его из-под протянутой малфоевской руки было уже делом техники. Мерлин. Она выдохнула. Отлетела чуть подальше и показала Малфою язык. Он зыркнул на нее зло из-под прилипшей к вспотевшему лбу челки, а потом тряхнул головой и ухмыльнулся. — Стерва ты и есть. Рыжая стерва Уизли. «Да откуда ты знаешь?» Впрочем, как Малфой выяснил её старое прозвище, было абсолютно неважно. Джинни направила метлу вниз, к дверям, чтобы опять избежать песка и травы, понимая, что все-таки замерзла, наверное. Немного. Или это был адреналиновый озноб? Неужели она стала забывать? Но испортить настроение и вынуть из её руки снитч не мог никто. Она прислонила «Молнию» к стене, погладила древко — и тебе спасибо, — и, опять не дожидаясь хозяина, направилась в кабинет. Открытая шкатулка стояла на столе. Джинни аккуратно уложила мячик на место, вздохнула и захлопнула крышку. Ого. Она даже ковырнула инкрустацию ногтем. Герб Малфоев, надо же. Ты поймала малфоевский снитч, стерва Уизли. Можешь забрать его домой как боевой трофей. Потому-то он и рванул в ту сторону, к хозяину… «Ай, не говорите мне, что мячики ничего не соображают…» С мокрых прядей капало на деревянную крышку с серебристо-перламутровым узором. Джинни воровато протерла капли ладонью, подошла к креслу, где так и валялись чулки, юбка и её палочка. «Нет. Больше сегодня ничего не будет». Она высушила свитер, волосы и белье, натянула один чулок и принялась за второй, когда вошел Малфой. Прислонился плечом к стене, лениво, расслаблено, — подрочил он, что ли, пока амуницию снимал? или просто заменил одну разрядку другой? — и стал смотреть, как она одевается. Джинни застегнула юбку на животе, перекрутила молнией назад, как положено, поправила хвост и направилась к двери. Слабо представляя, что бы значила сегодняшняя встреча и все разговоры и не-разговоры. Малфой посторонился молча, пропуская её. И уже в затылок спросил, хрипло и знакомо: — Еще придешь? Джинни повернулась, кивнув, и улыбнулась ему. В первый раз, наверное. …Странный майский квиддич не изменил ничего внешне — и Малфой больше ни разу не предложил ей полетать, но зато в голове у Джинни вся история наконец обрела смысл и оказалась разложенной по полочкам. По правильным полочкам — и это было особенно приятно. Она не оправдывала себя, — так ей казалось, по крайней мере. Ничего хорошего в происходящем не было; но отказаться от встреч не получалось. Нет, не «не получалось». Не моглось. Зато «полочки» могли хоть как-то ситуацию объяснить. Гарри Поттеру просто оказалась не нужна Джинни Уизли. Та самая Джинни, которую он знал, почитай, с детства, и на которой женился несколько лет назад. Именно та, на которой женился, и была не нужна. Вряд ли Гарри так уж серьезно размышлял об их совместной жизни — ему хотелось быть с Джинни. А еще ему хотелось, чтобы Джинни была такой, какой он себе её представлял. Он никогда этого не произносил вслух. Может быть, он этого и не понимал. Он просто строил их жизнь так, как видел. Прекрасную и мирную жизнь, о которой когда-то оставалось только мечтать. Но в Гарриных мечтах миссис Джиневра Поттер не очень походила на настоящую, прежнюю Джинни. Зато та-самая-Джинни оказалась зачем-то нужна Малфою. Нет, конечно, мысль о возможном малфоевском шантаже приходила ей в голову. Но её тут же вытесняло испуганное лицо хорька в Министерстве — ему тоже было что терять. А вот во всем остальном. Ох. С ним не надо было… притворяться. «Притворяться» тоже было неправильно подобранным словом. С Малфоем не надо было соответствовать. Всему. Представлениям о жене и семье. Статусу «миссис». Статусу «миссис Поттер», который, на самом деле, оказывался иногда похлеще и первого, и второго. Ему можно было хамить, его можно и нужно было презирать, его стоило считать врагом — но всё перечисленное непостижимым для Джинни образом трансформировалось в плюсы. Она не притворялась с Гарри. Она не притворялась с Малфоем. Она разделила себя, и её парадоксальным образом хватило на всех. Однажды решив для себя поставленную проблему, Джиневра Поттер к ней не возвращалась. Тем более что все как-то очень… наладилось. Её почти не раздражали одинокие вечера дома — когда Джеймс уже спал, а Гарри зависал на работе чуть ли не до полуночи. Её не выводили из себя нотации постепенно успокаивающейся мамы и шутки Рона. Она спокойно и отрешенно думала о чемпионате мира, который проходил, пролетал, проносился мимо неё. Она возилась с Джеймсом целыми днями — наверстывая упущенное за время работы, проваливаясь в младенчески-молочную, тягомотную одурь, спала вместе с ним днем, засыпала с ним вечером, не дожидаясь мужа и оставляя ужин на столе. Каши и йогурты, фруктовое пюре и молоко — Джинни казалось, что она пропахла детским питанием до кончиков волос. Да, в волосы тоже иногда попадала каша — все зависело от их с Джеймсом настроения. Это опять стало чистой радостью, не отравленной мыслями о работе и карьере, просто Джинни и Джеймс, и теперь она искренне жалела о том, что слишком рано перестала кормить грудью. Когда она сказала об этом Гарри, тот улыбнулся довольно и заметил: — Ничего, это можно исправить со следующим. Но даже упоминание о втором ребенке не испугало и не насторожило её, хотя еще полгода назад она всячески избегала не то что разговоров — намеков на новую беременность. Только иногда — слушая их всех — таких любящих, таких внимательных, таких родных, Джинни думала: «Ну неужели они не замечают? Не понимают?» Каждый день, укладывая Джимми спать, она закрывала глаза — и проваливалась в совсем другую реальность. Там не было спокойно. Там было весело и отчаянно-зло, там существовала неправильная Джинни Уизли — не самая безнадежная журналистка, рыжая стерва и неверная жена. Там Малфой смотрел на неё непонятно, словно боялся до сих пор или просто играл в страх, там было неправильно, так неправильно, что захватывало дух. «Как на тех качелях». Давно, еще до свадьбы, Гарри показал ей свой старый дом, не блэковский, конечно, а тот, маггловский, Дурслей. Аккуратный скучный коттедж на аккуратной скучной улице. Но за углом была детская площадка — с качелями, сломанной каруселью и песочницей, в которой кто-то забыл игрушки. Джинни, как ни странно, на таких качелях не качалась ни разу, и Гарри смешно показывал ей, как надо качаться, а потом она встала на узкую дощечку, служившую сиденьем, — так оказалось куда интереснее, чем раскачиваться сидя. Присесть — оттолкнуться — и оказаться во власти неловкой иллюзии полета, настоящего, магического полета. В любом случае — между небом и землей. — Не отпускай рук, Джин, — предупредил Гарри. А ей больше всего хотелось разжать кулаки и на очередном взлете шагнуть с качелей, — в воздух или к нему, но Джинни послушно приседала, качели, скрипя и жалуясь, болтались туда-сюда. Между небом и землей. Между правильным и неправильным. Между Джиневрой Поттер и Джинни Уизли. Малфой тоже видел только половину её, а о другой составляющей и знать не хотел, наверное. Поэтому с ним тоже было легко. Теперь — легко. Нет, вероятно, он преследовал какие-то свои, ей непонятные цели, но, в любом случае — никакой прямой и немедленной угрозы не обнаруживалось, оставалось только странное умиротворение Джинни, передававшееся и Джиневре. «Нельзя думать о себе как о двух разных людях. — А если по-другому не получается?» Двойственная гармония из мая перетекла в нежаркий дождливый июнь, Джеймс вовсю учился ходить, она самозабвенно наблюдала за сыном и почти так же самозабвенно ждала двух встреч в неделю. База встречала её привычной тишиной заброшенного на время помещения. «Что происходило летом в Хогвартсе? Там тоже было так… безжизненно?» Но ведь безжизненно в этом неуютном доме не было — потому что за тяжелой дверью кабинета и была жизнь. Речь шла не о том, что её дожидался Малфой, а о том, что именно здесь она ловила, перехватывала, как снитч, что-то из другой своей жизни. Недоступной, но необходимой. Он, как всегда, сидел, закопавшись в очередные бумаги, и поднял голову, когда она вошла. Только выражение лица было не совсем обычным — смущенным? Джинни уже привыкла к тому, что Малфой может огрызаться, может молчать, может соблюдать дистанцию, или — вполне предсказуемо в свете их отношений — не соблюдать, что он может даже задавать ей странные, для неё ничего не значащие вопросы. Квиддич и семья были запретными темами, но он все равно осторожно спрашивал что-то. Глупости. Про магазины и лавки, про работу на радио, про огневиски и сливочное пиво, даже про шампунь спросил однажды. Все это выглядело пусть необъяснимым, но естественным — вежливая болтовня ни о чем, И смущенным он никогда не выглядел. — Привет, — осторожно сказала Джинни, ожидая подвоха. — Привет, — так же осторожно ответил он. Чуть помедлил, а потом кивнул на журнальный столик в углу, около дивана. Джинни только теперь заметила, что вместо обычных двух-трех спортивных журналов на полированной столешнице красовались высокие бокалы, изящные фарфоровые тарелки при серебряных ложечках — все в двойном экземпляре, небольшой графинчик с чем-то слишком темным, чтобы быть эльфийским вином, и большая хрустальная ваза, полная… Ну точно! Трайфл. И что бы все это значило? Проще всего — спросить. — И по какому поводу гуляем? — поинтересовалась она, не сдвинувшись с места. Он, кажется, еще больше смутился — лицо приобрело характерное нагловатое выражение, но при том явственно порозовело. — У меня день рождения, вообще-то. — Ого. Что, вот прямо сегодня? Нет, ну откуда ей было знать про день рождения Малфоя? — Нет, — он передернул плечами и поднялся из кресла, отложив бумаги, — пятого был. Подойдя к столику помедлил, потом все-таки взял в руки кувшинчик: — Выпьешь со мной? Это вишневая наливка, мама сама делает. — Сама? Они никогда не разговаривали об этом, и вообще — представить себе вечно брезгливую Нарциссу, делающую настойку… И пить. То есть — выпить за здоровье Малфоя. Ага. — А торт? — спросила Джинни, разглядывая трайфл. Малфой, похоже, уловил ее реакцию и отозвался сварливо и явно обиженно: — Представь себе, тоже. Сама. Тьфу ты. Ну действительно — почему с ним можно трахаться, а поздравить с днем рождения нельзя? И как поздравить? Что-нибудь сказать? «Долгих и счастливых вам лет, мистер Малфой. Денег побольше. Творческой и всякой прочей состоятельности…» Всё не то. Джинни еще раз взглянула на Малфоя, так и стоявшего по-идиотски, с кувшинчиком в руках, на сервировку — тарелочки, ложечки… А, пусть думает, что хочет. Она запустила пальцы в густую белизну трайфла — вот же зараза, эта Нарцисса, знает чары, чтобы сливки не оседали — а потом мазнула испачканной рукой по малфоевской щеке и шее. — С днем рождения, — сказала она серьезно, чуть подалась вперед и выше — и лизнула сладкое пятно на покрасневшей щеке. — Поздравляю, — И лизнула шею. По его шее прокатился кадык. — Джинни? — хрипло спросил Малфой. — М-м-м-м, — ответила Джинни Уизли, опять зачерпывая сливки — уже ладонью и в наглую протискивая эту ладонь под его рубашку, к теплой коже, — м-м-м-м, что-то не так? Он снова сглотнул — на этот раз слышимо, и неловко переступил на месте. Джинни привычно кинула взгляд на его ширинку — ну конечно. Как всегда. Нет, пожалуй, даже сильнее чем всегда. — Я рубашку сниму? — неуверенно спросил обладатель слишком тесных штанов. — Как хочешь, — промурлыкала она, и, противореча собственным словам, начала с брючного ремня. Раздевать Малфоя оказалось… забавно. Похоже, он к такому не привык — брюки в итоге болтались на щиколотках, член дернулся, освобождаясь, когда Джинни потянула вниз трусы, уже обеими руками пачкая его в сливках. «Сейчас крем кончится, и я уткнусь в бисквит… Жаль, если не хватит» Что уж там планировала заботливая матушка Нарцисса — вряд ли такое, конечно, — но сливки не кончались, даже полагающихся фруктов было меньше, чем надо. Джинни вдруг подумалось, что Малфой дожидался её, потихоньку таская все эти абрикосины, кусочки ананаса, вишенки с торта — и от этого стало еще веселее. Одна вишня все-таки попалась ей под руку, и она засунула её в полуоткрытые губы Малфоя. — Вот тебе пока. И, не дожидаясь его ответа, опустилась на колени, по-прежнему вылизывая сливки. Везде. На втягивающемся от прикосновения её губ животе, на светлых волосах в паху и дальше — на члене, и ниже — на ногах. Которые уже ощутимо дрожали. Надо бы, наверное, дать ему сесть… Или лечь… А то ведь свалится, именинник в сливках. Зато так — в этом можно было не сомневаться — его точно никто не поздравлял. Но, мама, какой он… огромный. Просто когда всё это было внутри, в ней — Джинни не обращала внимания, нет, она не думала об этом вообще, но сейчас, перед её ртом… «Маленький Малфой». Девять дюймов, да. Она облизала губы и осторожно дотронулась языком до головки. Член опять дернулся — как будто приветствовал её — оставалось только сдержать нервный смешок и… Поздравлять — так поздравлять. Малфой сам сделал пару шагов назад, упершись в письменный стол-саркофаг; Джинни, прекрасно понимая, насколько похабно это выглядит, все так же — одетая, все так же — на коленях, подвинулась тоже и опять потянулась к его члену. «Его так удивляет смена ролей?» Словно в ответ, Малфой застонал и вцепился в столешницу. Ей показалось, что он пытается удержаться, чтобы… что? Не толкаться ей в рот? Или не кончить вот так, пока она еще одета? «Дурачок, какой смешной». Джинни одной рукой попыталась снять с него ботинок и стянуть брюки с трусами хотя бы так. Ей было весело и тепло, и она ощущала себя фантастической, единовластной хозяйкой положения. Теперь Малфой выглядел еще забавнее — перемазанный сливками, которые потихоньку оседали, мокрые дорожки были еле заметны на светлых волосках. Что уж там он себе воображал, Джинни не знала, потому что не поднимала головы. Здесь, внизу, было куда интереснее. И только на крыльце собственного дома она сообразила наконец, что именно царапнуло слух на дне рождения Малфоя. Он зачем-то, нарушая правила игры, назвал её по имени. Глупо. С тортом тоже получилось глупо, конечно, но изобретенное на ходу поздравление… — Брысь, — сказала Джиневра Поттер Джинни Уизли, поправляя волосы. Принюхалась, поднесла руку к носу — пальцы ощутимо пахли ванилью и немного — алкоголем. Все-таки она уткнулась ногтями в мягкий, основательно пропитанный бисквит. Они посмеялись — к тому моменту они уже могли посмеяться, и Малфой смотрел, как она одевается, всегда сама, с того раза в раздевалке он себе такого не позволял, а может, и не хотел, потому что смотрел всегда так, словно она сейчас на веки вечные провалится сквозь землю. Стоп. Джинни пропрыгала по ступенькам на одной ноге — вверх и вниз, и еще раз, вверх и вниз и опять вверх — не думая о том, что её заметят, пошли они все далеко, а я… ну, чуть-чуть успокоиться, выдохнула перед дверью и вошла в дом. Молли собирала Джеймса на прогулку — точнее, Джеймс стоял, держась за стенку в коридоре, и ждал, пока бабушка соберет не только его, но и сумку, зонтик, еще одну сумку, и маленький сверток — кусок пирога для дедушки. Кстати. — Мам, — Джинни подхватила сына, прижимая, «здравствуй, мой молочный», — мам, а как сделать так, чтобы взбитые сливки не оседали? — Съесть, — решительно ответила мама. — И как можно быстрее. — А еще? — Джинни, ну откуда мне знать. Можно подумать, взбитые сливки у нас были на завтрак и обед. Когда были — то на столе не задерживались. А что это ты затеяла готовить? — Трайфл, — коротко сказала Джинни, выходя с Джеймсом на улицу. Дождь кончился, но тучи не разошлись, ленивый летний вечер растворял краски в сером небе, Джеймс довольно смеялся — мама дома, значит, все в порядке — и её возбуждение растворялось тоже, проходило без всяких «брысь» — здесь ему было не место и не время. — Не простудитесь, — добавила Молли. — Он опять капризничал, я сварила зелье от зубной боли. Мне, солнышко, некогда было думать о взбитых сливках. У вас вечно что-то случалось. — Я сама попробую. — Попробуй, пока сидишь с одним. Гарри не хочет пригласить кого-нибудь в помощь по дому? — Зачем? — ответила Джиневра Поттер вопросом на вопрос. — Он же знает, что мне нетрудно. — Тебе так повезло с ним, солнышко. — А ему со мной? А, мам? — Конечно, — ответила мама, слишком, неуловимо быстро. — Конечно, Джинни. — То есть ты считаешь… — Не заводись на ровном месте. Ты прекрасно знаешь, что я считаю, и, кроме этого, я считаю, что опаздываю. Папа уже дома. — Ага. Джинни поцеловала её, прикрыла Джеймсу уши, чтобы он не испугался громкой аппарации, и уселась вместе с ним на крыльце. — Спеть тебе песенку, Джимми? Но Джеймс не хотел песенок — он хотел гулять, причем гулять на руках, обозревая окрестности с высоты. Они побродили по улице, здороваясь с редкими прохожими, подергали листья у старой липы около соседнего дома, попытались постоять на тротуаре, упали, поныли, вернулись на крыльцо. — Попросим папу сделать нам качели, да? Джинни усадила сына себе на колени и показала рукой чуть левее дома. — И неважно, кто что скажет. Качели — это хорошо. А еще я приготовлю торт, хотя тебе его еще нельзя, я все равно приготовлю. Правильный. С утра сделаю, и сливки не осядут до вечера. «Потому что я поняла. Эта… Она зачаровывала посуду, а с посудой мы разберемся». — И папа будет есть торт. И пусть хоть кто-нибудь попробует заикнуться, что ему с нами не повезло. Мы же самые лучшие. Правда, Джимми? Джимми кивнул, повеселив её. — Вот то-то, Джеймс Сириус Поттер. С такими именами проигрывать нельзя. А потом мама научит тебя летать… И ловить золотой мячик с крылышками… И ты тоже будешь ловцом, как мама и папа, и поедешь на чемпионат мира, потому что ты будешь отличным ловцом… А мама будет комментировать твой матч, и только попробуй не поймать снитч… Эй, не засыпай, нам еще купаться. Гарри пришел поздно — когда Джеймс спал в кроватке, а Джинни — на ковре рядом, свернувшись калачиком и натянув недлинный халат на голые коленки. В комнате пахло молоком и детским мылом, Джинниным цветочным шампунем, сладкими снами и безмятежными завтра. Всё было правильно.