Молитва бабочки в темноте

Девушка спокойно прошлась по мраморному полу. Ее кроссовки не были шумными, поэтому шаги были мягкими, тихими и до жути безразличными. Казалось, что даже звуки в этом мире абсолютно безразличны, казалось, что тут абсолютно всё лишено чувств. Русоволосая подняла взгляд на считыватель, приложив к нему руку. Программа, не долго размышляя, тут же поприветствовала девушку: -Добро пожаловать, ЭОНА,-Дверь распахнулась, пропуская Эону вперед. Русая аккуратно поправила свои длинные волосы, пройдя вперёд и посмотрев на происходящее. Столовая. Это было место, где можно было встретить людей с разными цифрами в именах. Разумеется, кроме людей с цифрой 1 — отбросов всегда кидали в самые неблагоприятные места и держали там, пока не пришли бы семерки и не убили бы их собсьвенными руками. И тут еще непонятно, кому везет больше: тому, кого убили сразу же, или тому, кого держали до последнего. Эона подошла к ассортименту, выбирая себе еду. Здесь она была скудной. Не было того, что было тогда, когда люди жили наверху. Одни заменители еды, ничего вредного, но и ничего полезного. Еда, созданная лишь для того, чтобы люди хотя бы как-то жили. Но это была общая столовая. Столовая, где еда была для низших слоев Абсолюта. -Эона, -Спокойно проговорил Лимон. Это обслуживающий персонал. Лимон-3 или же Лим для тех, кто считал его другом. Его имя было дано ему, как показатель его класса, класса обслуги. Но хотя бы в столовой, а не в комнатах, -Что вы здесь делаете? Здесь еда для низших, не для вас ЭОНА-7. Так ее называли здесь. Сокращенно Эя. Но это сокращение редко использовали, боясь сттуса девушка, боясь попасть к тем, о ком даже думать никто бы не захотел. «Архивариус» — еще одно ее прозвище, ее работа в этом мире. В чем она заключалась? Сортировать и уничтожать артефакты с поверхности, которые находят роботы-разведчики. Эти предметы считаются опасными реликтами, несущими вирусы хаоса и несбыточных мечтаний. Но что же будет, если кто-то сохранит реликт у себя? Нарушение закона. Причем одного из самых серьезных. Именно от такого нарушения людей стирали слишком больно, слишком быстро и без промедления, без жалости. Абсолют не давал никому даже думать о том, чтобы оставить у себя реликт. Да и все семерки были качественно отобраны. Как в семерках мог найтись предатель? Эя пожала плечами, разглядывая то, что доступно всем классам. Ее неинтересовала еда здесь, она пришла просто пообщаться. У нее было желание, это было проблемно, но главное было — оставлять это в секрете, дабы не попасть в утилизацию. -Я знаю, -Холодный и спокойный послышался ответ русой, -Я знаю. Но эта еда доступна любому классу, верно? Лим хмыкнул, кивнув. Он не понимал, почему высший класс желал находиться здесь, с отбросами, но мешать не имел право. Эона кивнула в ответ, не спеша, ведь очереди не видела. У каждого класса была своя столовая. В этой обычно был исключительно второй класс или же седьмой, который хотел прокормить кого-то из первого, дабы поиздеваться подольше над низшими. -Лим, -Аккуратно, в попытке скрыть сокращение от других, сказала девушка, -Почему ты работаешь в столовой второго класса? Есть же возможность работать выше Лимон сжал зубы. Он знал, на что способны семерки. Он, разумеется, даже не думал на то, что Эона может просто хотеть быть тут, он думал на то, что та хчет свергнуть его к низшим, к тем, о ком даже не вспомнят. -Госпожа Эона, -Сразу же стал более вежливым парень, ощущая как его русые волосы спадают на лицо, -Я вас не понимаю. Мне нравится моя работа, я не имею никаких претензий. Я готов продолжать работать в данном месте Эя хмыкнул, мысленно вздохнув от такого ответа. Она провела пальцем по столу, будто ища неровности. Девушка подняла взгляд, посмотрев в чужие голубые глаза своими черно-карими. Парень не показывал страха или какой-то другой эмлции, кроме стабильного безраличия. Эона понимала, что тот скрывает нужное, что он просто боится и не хочет оказаться на статусе однëрок. Эона чуть оттолкнулась от стола, сделав шаг в сторону и посмотрев в окно, за которым была вода.. Глубь океана. Весь мир спрятался под водой, не хотя даже думать о том, чтобы выйти отсюда. Да и возможностей, казалось бы, не было. Эона в своих мыслях стоит на краю — будь то ржавый борт судна, холодный бетон пирса или скользкий утес — и смотрит в Бездну. Её называют именно так, с большой буквы, потому что это не просто вода, это состояние мира. Финальный, неоспоримый предел. Ей представлялось, что она не здесь, не под водой, а где-то там, снаружи, на поверхности. Вода. Это не лазурь тропических морей и не бирюза прибоя. Её цвет — это цвет забвения. Глубокий, тягучий свинцово-серый, отливающий в тяжелую синеву, которая кажется черной уже в метре от поверхности. Она непрозрачна, как застывшее стекло, сквозь которое нельзя разглядеть ничего, кроме собственного искаженного отражения. Она не пенится и не бурлит; даже волны, если они есть, — это медленные, маслянистые валы, которые накатывают с глухим, утробным стоном, словно сама планета лениво переворачивается во сне. Она явно холодная. Холод исходит от неё даже в самый знойный день, проникая сквозь кожу прямо в кости. Это древний, доисторический холод, который хранится в толще воды, никогда не знавшей солнца. Если опустить в неё руку, онемение наступает почти мгновенно, и кажется, что эта жидкая тьма не просто охлаждает, а высасывает из тебя жизнь, тихо и без усилий. Именно так людям здесь говорили. Тут каждый знал, что вода снаружи убьет иж мгновенно. Поверхность — это идеальная, непроницаемая мембрана. Иногда, когда ветер стихает, она становится абсолютно гладкой, как полированная плита цветного камня. В её матовой глубине нет ни единой вспышки, ни пятна света, ни ряби. Она отражает низкое, свинцовое небо, но делает это безжалостно, лишая его красок, превращая в грязно-белесое пятно. Смотришь на эту гладь и понимаешь, что под ней — ничто. Именно такому выводу и учили с детства. Полное, абсолютное, стерильное ничто. Именно так Эона пыталась себе представить мир не здесь. Ученые, подкрепляя официальную доктрину, заявляют, что химический состав воды токсичен для любых биологических форм, что давление на глубине в сотни метров превращает всё в однородную гелеобразную массу, что фотосинтез там невозможен из-за полного отсутствия света. Ложь, повторенная миллион раз, стала аксиомой. Удобной, логичной, успокаивающей.. И потому, глядя в эту воду, человек не ждет увидеть медузу, проплывающую косяк рыб или даже водоросль. Его глаза, воспитанные на этой догме, не ищут и не находят признаков жизни. Они видят лишь пустоту. Иногда из глубины доносится звук. Не всплеск и не щелчок, а нечто иное. Долгий, низкочастотный стон, словно скрип ветки под тяжестью снега, но умноженный в тысячу раз. Или отдаленный гул, похожий на движение тектонических плит, но слишком… Осмысленный. Людям объясняют, что это звуки геотермальной активности, выходы метана со дна, трение каменных пород. Или тень. Не четкий силуэт, а лишь мимолетное, огромное движение в толще воды. Пятно, еще более темное, чем окружающая мгла, которое на секунду проходит под поверхностью и исчезает. Радары кораблей, настроенные на игнорирование «несуществующей» биомассы, молчат. Научные отчеты называют это оптической иллюзией, игрой света и придонных течений. Стоя на вымышленном краю и глядя в эту неподвижную, мертвую гладь, Эя чувствует не просто страх. Она чувствует гнетущее, всепоглощающее одиночество. Она — песчинка на краю вечности, которая не просто пуста, но и, возможно, враждебна в своем безмолвии. Ложь о безжизненности океана должна была утешить, но она лишь усугубляет ужас. Потому что если там, в этой черной, холодной, давящей толще, и вправду ничего нет — то почему она кажется таким внимательным, таким бесконечно старым и равнодушным наблюдателем? И самое страшное — это тихий, крамольный вопрос, рождающийся где-то в подсознании: а что, если они не врут? Что если они просто отказываются видеть то, что не хотят знать? И тогда Бездна становится еще глубже. Она заполняется не отсутствием жизни, а жизнью, которая настолько чужда, что все предпочли объявить ее несуществующей, лишь бы не встретиться с ней взглядом. Лим пронаблюдал за той, стараясь не показать ни одной эмоции. Он знал, что обычные люди и так не могут показать эмоций, но.. Но он не был тем, кто умеет не показывать эмоции. Почему? Чтож.. Этанель промычал, дернув друга за рукав. Он действительно переживал за чужую судьбу и даже этого не скрывал. На тот момент у парня был третий класс, но потом он опустился до первого. -Пожалуйста, послушай меня.., -Взмолился рыжеволосый, смотря своими гетерохромными глазами в чужие, -В еде есть капсулы.. Не ешь их, убери Лим хмыкнул, оттолкнув того в который раз. Уже много недель Этанель вел себя странно, слишком эмоционально. Это было ошибкой. Но Лим молчал, он не сдавал друга семеркам, нарушая один из законов, хоть и самых мелких. -Нет. Я не буду ничего убирать. И тебе не советую Этнел выдохнул воздух, обняв друга, стараясь задержать его на месте, стараясь убедить поменять свое мнение. Разумеется, он знал, что это пока что не поможет, но хотя бы почувствовать друга ближе ему хотелось. -Лим.. Пожалуйста.., -Тихо протараторил младший. Ему всего было 18 лет, когда Лиму уже 19. Они попали в одну группу в детстве и с тех пор продолжали общаться, так как еще и попали в один и тот же класс. Лимон отмахнулся, но отталкивать вновь не стал, лишь стоял на месте, смотря куда-то в сторону, лишь бы не на друга. Через пару дней Лим начал замечать странности в себе. Он совершенно перестал быть уверенным во всем, ему хотелось улыбнуться какой-то глурой шутке Этнеля, который шутил лишь с ним, да и вообще.. У него появились эмоции? -Что ты со мной сделал?, -Спросил вдруг старший у младшего. Рыжий чуть улыбнулся, посмотрев в чужие глаза. Русеволосый вздохнул, отведя взгляд. Его голубые глаза посмотрели на темную воду за окном, поймали какую-то мусоринку взглядом и тут же потеяли ее из виду. -Ты хочешь, чтобы нас утилизировали? Этанель вздохнул. Он совершенно не понимал своего друга. Кто их утилизирует, если они никому об этом не скажут? -Не утилизируют. Боишься? Ну принимай свои таблетки раз в два дня. А я не буду! Вернемя к настоящему.. Лим посмотрел на Эю, что развернулась обратно к нему. Девушка указала на один из ланчей первого класса, кивнув. -Кому это?, -Спросил было младший у девушки, собирая все нужное. Эона задумалась, кого бы назвать. Но вспомнив о парне, который так постоянно выделялся среди всех внизу, назвала его имя, даже не зная, как оно причинит боль Лиму: Лимон помотал головой, поставив коробку с едой перед Эоной. Он сжимал зубы, стараясь максимально сохранять спокойствие. -Я не знаю. Мы с ним общались только по работе, не более, -Соврал тот, -Тем более он не общался со мной толком в последнее время. Значит, его поймали и приравняли к первому классу? Эона кивнула, взяв ланч в руку, осмотрев коробку, что не особо чем-то выделялась на первый взгляд. -Верно. На проверке он застрессовал и датчики приравняли его к утилизации. Мы думали, что это ошибка, пока он сам себя не спалил, начав кричать о том, что он в полном порядке Лимон в мыслях вздохнул, сжав кулаки под стойкой. Он не понимал, зачем Этанель сам себя спалил, зачем он отдал себя им. -Понятно. Хорошо, что вы его поймали. Выполняете свою роль идеально, -Произнёс русоволосый. Эона кивнула, понимая, что этот ответ полностью подходит под критерии безэмоциональности. -Благодарю. Его еще при рождении хотели приравнять к классу пониже Эя кивнула, посмотрев в чужие глаза, как бы ищя подвох. Лим внутренне напрягся, молясь на то, что Этнель ничего не рассказал про него. -Верно, были. Гетерохромные глаза. У обычных людей обычные глаза. Они не выделяются в толпе, -Сразу ответила девушка, чуть отойдя, -Ты хорошо держишься, -Протянула русая, поцдя к выходу. Лим сдержал себя от вздрога, не понимая была это угроза, предупреждение или просто совпадение. Он посмотрел в спину девушки, увидев как распахнулась дверь и зашел Кайден. Кейд шел спокойно, без эмоций, страха или даже намека на то, что в нем что-то ненормально. Хотя ответ на такое поведение был прост — он действительно нормальный, по правилам этого мира, человек. Он не нарушает законы, пьет таблетки, делает все, что требуется от семерок. Он заметил взглядом Эону, хмыкнув и остановив ее. Младшая посмотрела на парня, чуть поклонившись ему. Она прекрасно знала, что хоть Кейд тоже в семерках, он выше неё по рейтингу. Девушка выпрямилась, кивнув парню в приветствие. -Добрый день, Кайден. Этанелю Было сложно не узнать Кайдена. Белые волосы, черные глаза.. Это так выделялось на общем фоне, что напрашивался вопрос: «почему он семерка, а не двойка или тройка?». А ответ был прост — Кейд был слишком хорош для таких низов. Девушка тем временем лмшь спрашивала себя же, а все ли хорошо, раз ее остановил парень. Однако в поведении Кейда не было ни намека на плохой настрой к Эе. Русая кивнула, пойдя следом за парнем. Ее мысленно передрагивало от каждого взгляда и шепота внизу, около единиц, что две семерки идут вместе, что, возможно, у них есть роль возвести в инкубаторе нового ребенка. Кейда это совершенно не волновало, не внешне, не внутренне, когда Эю это задевало достаточно сильно внутри, но снаружи она сохраняла безразлчие. Зайдя в нужную комнату и закрыв за собой дверь, Кейд взял ланч из рук Эи, кинув его Этнелю, что лениво поднял взгляд на семерок. -Воу, еще и двоём. Пх. Как глупо. Думаешь, что я сбегу, Кейд?, -Специально сократил имя тот, пытаясь нарваться на смерть, дабы не терпеть такое отношение к себе тут. Это была даже не комната. Комната подразумевает уют, личное пространство, некий уголок мира, который ты можешь обустроить под себя. Это — камера. Четыре стены, пол, потолок. Геометрия безнадежности. Воздух здесь тяжелый и спертый. Он не движется, а висит, словно пропитанный пылью веков и отчаянием всех, кто здесь был до тебя. Он пахнет старым камнем, влажной штукатуркой, слабым едким отголоском дезинфицирующих средств и чем-то еще — затхлостью застоявшегося времени. Вдыхаешь — и кажется, что этим воздухом нельзя насытить легкие, он лишь заполняет пустоту внутри, такую же, как и сама комната. Он заставляет закашляться, дать осознать, что тебе тут не рады. Стены. Они были когда-то выкрашены в тусклый, унылый цвет, нечто среднее между желтым и серым, цвет больной печени. Но теперь краска облупилась, отстала от каменной плоти стен пузырями и лоскутами, обнажив слои старой штукатурки и голый, пористый бетон. В некоторых местах на стенах есть следы — царапины, оставленные чьим-то ногтем или куском проволоки; тогкие метки, считавшие дни; выцветшие пятна от плесени, расползающиеся причудливыми архипелагами забытых земель. Если долго вглядываться, в этих пятнах проступают лики и фигуры, рожденные больным воображением. В центре одной из стен — дверь. Она массивная, из толстого металла, покрытая слоями краски, которую десятилетиями наносили поверх ржавчины. Ни ручки, ни замочной скважины с этой стороны. Лишь маленькая, не больше почтового конверта, заслонка «глазка», всегда закрытая снаружи. Она — единственная связь с иным миром, и она слепа. В нижней части двери — узкий, горизонтальный люк, через который просовывают пищу почти всегда, даже не заходя внутрь. Он обычно заперт на массивную щеколду, звук падения которой отдается в тишине оглушительным, как выстрел, грохотом. Окно, если его можно так назвать, находится высоко под самым потолком. Это узкая, похожая на бойницу, щель, забранная снаружи решеткой, а изнутри — мутным, почти непрозрачным стеклом, на котором наслоилась грязь и известковые подтеки. Через него не разглядеть воды — лишь смутный, размытый прямоугольник тёмного света. Потолок низкий, давящий. С него свисает единственный источник света — голая лампочка под матовым, потрескавшимся колпаком-плафоном. Она горит день и ночь, ее призрачный, желтоватый свет не знает перерыва, стирая границу между днем и ночью, смешивая время в однородную, липкую массу. Ты не можешь ее выключить. Она — всевидящее око тюремщика, не знающее сна. Под окном стоит койка. Это не кровать, а просто металлическая рама, вмурованная в стену, с тонким, протертым до дыр матрасом, набитым жесткой ватой или соломой. Постельное белье — если оно есть — грубое, серое, пахнет тем же затхлым воздухом. Иногда кажется, что по ночам в складках этого матраса шевелятся тараканы, но в этом полумраке трудно понять, сон это или явь. В углу — санузел: унитаз без крышки из потрескавшейся фаянсовой глины и маленькая раковина с одной краном, из которого вода течет ржавой, ледяной струйкой лишь по несколько минут в день. Звук падающих капель — метроном, отбивающий секунды в этой вечности. Звуки здесь — отдельная пытка. Грохочущая тишина, которая временами разрывается отдаленными шагами за дверью, лязгом металла в соседней камере, приглушенными криками или плачем. Но хуже всего — когда тихо. Тогда собственное сердцебиение становится барабанным боем, а шелест собственных мыслей превращается в оглушительный гул. Ничего личного. Ни одной детали, которая напоминала бы о жизни «до». Ни фотографии, ни книги, ни клочка бумаги. Эта комната методично вытравляет из тебя личность, оставляя лишь голое, дрожащее сознание, запертое в четырех стенах, под наблюдением вечно горящей лампочки, в ожидании следующей тарелки с едой и того короткого луча серого света на стене. Это не место для жизни. Это место для существования в промежутке между одним неизвестным и другим, где главный враг — не тюремщик за дверью, а бесконечность собственного одиночества. Эона внутри недовольно пфыкнула на такой вид. Ее не устраивала такая камера. Кайдену же было абсолютно все равно — есть и есть, главное, что хотя бы что-то существует. -Ешь. А потом пойдешь на утил.