Молитва бабочки в темноте

Этнел усмехнулся, опустив безразличный взгляд на коробку еды и пнув ее ногой, сразу же с ехидной улыбкой посмотрев на Кейда, на чьи ноги рассыпалась еда. Парень сделал это не из-за показания характера, а из-за знаний о таблетках. Лучше он умрет от голода, чем потеряет эмоции вновь. Лучше он будет утилом, чем теми, кто играет по правилам безэмоциональности этого мира. Кейд хмыкнул, пожав плечами и сразу же взяв того за ворот, подняв на ноги и слыша шипение. -Значит на утил без еды, -Парень достал нож, прикоснувшись им к чужой шее, -Так и не скажешь, что сделало тебя ненормальным? Этанэль глухо просмеялся, посмотрев на парня. В его взгляде явно читалось абсолютно всë, что он хотел сказать. -Это вы НЕнормальные. А я абсолютно нормальный Кайден пожал плечами, как бы говоря: «ну не хочешь жить, так не хочешь». Оружие отстранилось от чужой шее, готовясь нанести последний удар, как вдруг на весь этаж послышалась громкая сирена, обозначающая о сборе семерок, что находятся подле государства. Парень хмыкнул, отпустив младшего и убрав нож. -Повезло тебе, -Только и кинул тот, выйдя из камеры и пойдя наверх. Этнель просмеялся. Тихо, почти беззвучно, но просмеялся. Он поднял взгляд на Эю, улыбнувшись тому, как безразлично она смотрела на него. -Какие вы все глупцы.. Работать на правила.. Да они созданы, чтобы их нарушать! Эона посмотрела на дверь сзади, прислушиваясь к шагам за ней. У семерок был просто идеальный слух, обмануть его не могли даже те же семерки. -Чтобы их нарушать?, -Поинтересовалась та, повернув голову обратно к утилу. Парень наклонил голову к плечу. Он видел безразличие, которое так идеально смешивалось с интересом. Он понимал, что что-то не так, но понять в чем не мог. Его взгляд задержался на глазах девушки, скользнул по ее профилю, по ушам, по шее, по ладоням и по обуви. Он пытался высмотреть детали, понять, почему она не такая, как все. -Хах.., -Измученно выдал тот и улыбка слезла с его лица, когда парень увидел один лишь легкий и нервный стук ногой по полу от девушки,-Ты такая же Эона чуть сжала губы, а после расслабилась, понимая, что даже если парень ее сдаст, то никто не поверит утилу, который нажаловался на семерку. Да даже если бы на двойку — не послушали бы. Кто значет, что на уме у утилизируемых. -Вы знакомы с Лимом? Этанэль тут же поднял взгляд. Взгляд, полный беспокойства, страха и заботы к тому, кто был ему другом. К томц, кто предупреждал, пытался уберечь, но потерял в последний момент. -Лим... Тройка, верно? Эона кивнула. Она рассматривала парня перед собой с тем же интересом, какой проявлял тот к ней. Они оба интересовались друг-другом, но лишь в качестве того, чтобы понять класс ниже или выше. Но класс, который опустился до эмоционального. -Верно. Лимон-3 Этанэль мягко улыбнулся, опустив взгляд на свои колени. Он начал понимать, что семерка перед ним не предатель, а та, кто может спасти, если он постарается. Может же? -Имя так себе у него, -Чуть усмехнулся тот, -Лимон.. Будто он весь такой кислый и злой.. А на деле.. Хах.. Та еще доброта.. Эона присела на корточки, достав из сумки бутерброд в коробке и толкнув ее к Этнелю. -Таблеток внутри нет. Ешь. Лим не пойман. Но я заметила, что у него есть эмоции. Понятия не имею, как не заметил Кайдан. Видимо, Лим показывает эмоции лишь при упоминании тебя Этанэль взял коробку, открыв ее и осматривая предложенную еду. Он не спрашивал, откуда девушка знала то, что не знали особо другие. Никто почти не знал, что людям давали двойную дозу таблеток. Одни были в еде, всегда. Причем заметить "лекарство" Было настолько сложно, что не замечали, казалось бы, даже семерки. А другие давали на руки каждый день вместе с едой. И если человек не пил одну дозу таблеток, то попадал на вторую, как бы ему этого хотелось или нет. -И, видимо, только ты поняла, что мы были близки.. Как он? Эона задумалась, давая время Этанэлю поесть еду семерок, так еще и лишенную таблеток. Эя знала больше, чем другие. Но вот откуда? Та еще загадка. Может кому-то она потом это расскажет. Но для начала надо найти этого кого-то. Этнель не стал терять времени. Он прекрасно знал, что сюда могут зацти, что их могут найти, что всë раскроется. Ему-то было уже всё равно. Утилизируют и утилизируют, но... Если утилизируют семерку.. Нет, ладно, ему было все равно на Эю. Но ему было не все равно на шанс выбраться отсюда. И этот шанс был у него в лице Эоны-7. Исключительно в ее лице. В данный момент у него была лишь одна надежда — Эя. -Он в полном порядке. Работает в столовой второго класса. Держится безэмоционально, пока не упомянут Этанель кивнул, доедая свою еду. Ему было все равно на ее вкус. Будь это хоть еда первого класса или седьмого. Да, он был внутри рад попробовать то, что никогда не ед, но внешне для него инстинкт самосохранения был выше желания понаслаждаться вкусной едой подольше. Парень облизнул губы, сглотнув остатки еды внутрь себя, а после поднял уже спокойный взгляд на девушку, разглядывая свою будущую спасительницу. -Понятно. Я рад за него. Почему ты не ушла? Звали же семерок Эона хмыкнула, встав с корточек и потянувшись на носочках. Ее руки были скреплены в замочек и подняты наверх, дабы довести своë потягивание до конца. Встав нормально, та посмотрела на Этанеля, ответив: -Потому что звали приближенных к Миражу. Семерки делятся на две части: служащие и правящие. Я отношусь к первым Этанель хмыкнул, кивнув. На секунду он задумался, можно ли было доверять Эоне, но после отмахнулся от таких мыслей, так как понимал, что она действительно имеет эмоции, что она такая же, что она просто...просто еще не поймана. -Меня утилизируют? Эя просто стояла и смотрела. Молча. Ее взгляд был не злым, не насмешливым — отстраненным, как будто она разглядывал трещину в стене. И затем она сделала это. Ее рука в грубой кожаной перчатке медленно поднялась. Между пальцами блеснул металл. Не один ключ, а связка — уродливая, тяжелая гроздь, знак абсолютной власти над этой дырой. Она не протянула ее. Не бросила в него. Она просто разжала пальцы. Звук был на удивление негромким, но от этого еще более оглушительным. Не оглушительным для ушей, а для самого сознания. Это был не звон, не лязг, а короткий, тяжелый, влажный стук металла о влажный каменный пол. Чанк. Один раз. Эхом по камере прокатился сухой перезвон нескольких ключей, ударившихся друг о друга. И потом — полная тишина. Звук был таким оскорбительно простым, таким бытовым. Он не должен был так звучать. Он должен был греметь, звенеть, резать слух. А это был просто шум падающего предмета. Решающего всю его жизнь. Осознание пришло не сразу. Сначала был просто шок. Мозг, привыкший к алгоритмам тюремного существования, отказался обрабатывать данные. Ключи на полу. На его половине камеры. В зоне досягаемости. Это не укладывалось в картину мира. Это была ошибка, ловушка, проверка? Этнель поднял глаза на Эю, ища в ее лице подвох, насмешку, гнев. Но та уже отворачивалась. Без слов. Совершив этот немыслимый акт, она просто развернулась и вышла, оставив дверь открытой. Полуоткрытой. Из щели в нее лился тусклый свет коридора и тянулся тот самый, другой, свободный воздух. И вот тогда, спустя три, четыре, пять ударов сердца, осознание накрыло его, как ударная волна. Оно было не радостным, не ликующим. Оно было ледяным и всесокрушающим. Ему дали шанс уйти. Это не было побегом. Побег — это когда ты сам, силой, хитростью, отчаянным риском, вырываешь свою свободу. Это был... Подарок? Странный, унизительный, необъяснимый. Его не просто выпустили. Его отпустили. Как кошку, которой надоела возня с мышью. Как недостойного даже настоящего наказания. Его свобода оказалась в руках того, кто ее же и отнял, и это было страшнее, чем сама тюрьма. Парень медленно, будто кости его были стеклянными, подошел ближе и опустился уже полностью на колени перед связкой ключей. Они лежали на грязном камне, холодные, настоящие. Он протянул руку, и пальцы его дрожали так, что он с трудом поднял их. Металл был тяжелым, неожиданно теплым от прикосновения перчатки тюремщика. Этанель поднял голову и посмотрел на открытую дверь. Эта щель в стене была теперь страшнее, чем когда она была заперта. За ней была неизвестность. За ней был мир, который позволил этому случиться. Мир, где тебя могут бросить в клетку без причины. Но.. Так же, без причины, выпустить на волю? И тогда он понял главное. Он выйдет. Он поднимется, оттолкнет дверь и шагнет в тот коридор. Но тюрьма теперь будет не здесь. Она пойдет с ним. Внутри. В виде этого вопроса, который будет глодать его до конца дней: Почему? И в виде леденящего душу знания, что его свобода — не его заслуга, а лишь чья-то прихоть, чей-то молчаливый, презрительный жест. Этанель сделал вдох воздуха, он встал на ноги. Крепко, спокойно. Он сделал шаг к двери, остановился, посмотрел на то, что он толкнул ногой в Кейда, и понял: он тут никто, ему дали шанс на выход, но куда ему бежать? Здесь негде спрятаться. -Ну и черт с ним.., -Тихо прошептал Этнель, сжав связку ключей. Он поднял руку в замахе, дабы кинуть ключи в дверь, но тут же почувствовал, что в клбчах есть что-то еще, кроме железа, которое взбесило парня. Этанель разжал руку, посмотрев на связку. На ней был брелок. На первый взгляд — просто брелок, но... Но Этнель понял всë — ключ от комнаты Эи. Это была ключ-карта. Сложно понять тому, кто ни разу не видел ключей семерок, но ему потребовалось всего пару секунд, дабы осознание накрыло его с головой. Эя дала ему шанс не поосто сбежать, но и спрятаться. Даже если это была ловушка... У него был шанс. Был шанс. И он хотел воспользоваться им абсолютно на полную мощность. Он не хотел терять и секунды. Парень открыл дверь, вдохнул воздух и.. Побежал. Его же собственное имя пронеслось в его сознании единственным якорным крюком в этом безумии. Он не бежал — он сорвался с места, как камень из пращи. Первые несколько шагов были деревянными, ноги, отвыкшие от быстрого движения, подкашивались, и он едва не грохнулся на каменные плиты, все еще чувствуя под пальцами холодный вес ключей, будто они прикипели к коже. Коридор был пуст. Не просто безлюден. Он был стерилен, вымерщвлен, будто его подготовили для некоего спектакля с одним актером. Длинная, уходящая в сумрак галерея, освещенная редкими, запыленными лампочками в решетчатых плафонах. Их свет ложился на пол неровными желтыми пятнами, и Этанэль перескакивал через них, как через горящие угли. Его шаги отдавались гулким, предательским эхом, которое билось о сводчатый потолок и голые стены, окрашенные в тот же унылый, больничный цвет, что и в камере. Эхо было его единственным спутником. Оно бежало впереди него и плелось сзади, умножая одного беглеца на тысячу призрачных отголосков. Воздух здесь был другим — не спертым затхлостью камеры, а холодным, пахнущим озоном от проводки и слабым, едва уловимым ароматом металлической пыли. Он обжигал легкие. Этнель ловил его ртом, и каждый вдох был одновременно болезненным и опьяняющим. Свобода пахла старым подземельем. Он бежал, озираясь, ожидая каждую секунду увидеть в конце коридора чей-то силуэт, услышать окрик, увидеть вспышку оружия. Но ничего. Только бесконечные двери по обе стороны, все одинаковые, все глухие, с теми же массивными стальными полотнами и слепыми глазками. Ни одна не приоткрылась. Ничей любопытный или испуганный взгляд не последовал за ним. Это была не тюрьма, отпустившая его по недосмотру. Это была тюрьма, которая молчаливо позволила ему уйти. И в этом молчании была своя, особая жестокость. Ему не просто дали шанс — ему устроили проверку. Испытание на прочность этой абсурдной данности. Возможно, за ним наблюдают из-за этих самых глазков? Возможно, это часть игры, и в конце коридора его ждет западня, и тюремщик, поднявший ключи, будет стоять и смеясь смотреть, как он, запыхавшийся, полный надежды, врезается в тупик? Мысли путались, не успевая оформиться. Ноги набирали скорость, тело вспоминало забытые рефлексы. Он не бежал к чему-то. Он бежал от.. От камеры. От звука упавших ключей. От унизительной милости, которая жгла его сильнее, чем ненависть. Он бежал от вопроса «почему?», который висел в этом пустом коридоре гуще пыли. Его тень, уродливо вытянутая и размытая, металась по стене, то обгоняя его, то отставая. Иногда ему казалось, что это не его тень, а чья-то другая, что он бежит не один, что это погоня, но когда он резко оборачивался, за ним была лишь всë та же бесконечная, уходящая в темноту перспектива, и его собственное, одинокое эхо. Он видел лестницу. В конце коридора. Обычную, металлическую, винтовую, ведущую наверх. Она не была забрана решеткой. Она была открыта, как рот. Это была еще одна дверь, за которой таилась новая неизвестность. Этанель, не сбавляя шага, ринулся к ней, и последнее, что он почувствовал, прежде чем начать подъем, — это дуновение. Слабый, едва заметный поток воздуха, шедший сверху вниз. Он пах не озоном и не пылью. Он пах… Чем-то незнакомым... Запахом мира снаружи. И... Надеждой. И этот запах был страшнее всего. Потому что он был настоящим. И потому, что за него придется платить. Он знал, что будет, если он побежит не к Эе, а к кое-кому другому, но.. Он твёрдо решил, что лучше он пойдёт туда, куда хочет, чем туда, где будет безопасней. Он обязательно придёт потом к Эе, но сейчас.. Сейчас ему нужен тот, кого он оберегал. И тот, кто оберегал его. Когда он вырвался на следующий этаж, дверь с глухим стуком захлопнулась за его спиной, окончательно отрезав путь назад. Не было сил ни на ликование, ни на страх. Ноги подкосились, и он, почти не помня себя, прислонился к шершавой, холодной стене, медленно сползая по ней вниз, пока не оказался сидящим на корточках. Колени поджаты к груди, как у ребенка. В ушах стоял оглушительный гул — бешеный стук собственного сердца смешивался с шипящим свистом в легких. Он дышал так, будто только что вынырнул с многометровой глубины, — часто, поверхностно, судорожно, и каждый вдох обжигал гортань. Мысль о том, что он обязан успокоиться, пробивалась сквозь панический туман, слабая, но настойчивая. Паника — его главный враг сейчас. Заметный, громкий, привлекающий внимание. Его схватят, даже не спросив имени, просто по одному виду — затравленный зверь с эмоциями, беженец из подземелья. Этанель зажмурился, пытаясь выровнять дыхание. Он уперся ладонью в грудь, прямо под ключицу, чувствуя, как под тонкой тканью робы бешено колотится что-то живое и испуганное. Тише. Тише. Он мысленно представлял, как сжимает это дрожащее сердце в кулак, силой заставляя его биться медленнее, ритмичнее. Секунды растягивались в минуты. Наконец, дыхание из частых, рваных всхлипов превратилось в прерывистый, но более глубокий ритм. Сердце все еще стучало, но уже не готовое выпрыгнуть из груди. Собрав волю в кулак, он поднялся. Ноги дрожали, но держали. Сделав последний, судорожный выдох, будто выталкивая из себя остатки затхлого воздуха камеры, Этнель резко натянул капюшон на голову. Мир сузился до полоски обзора перед собой. Он стал тенью, призраком, стараясь слиться с полумраком коридора, его движения стали плавными, скользящими, он прижимался к стенам, замирая при каждом отдаленном звуке шагов. Каждый встречный — потенциальная угроза, каждый взгляд, брошенный в его сторону, — возможность провала. Он обходил людей за версту, предпочитая делать крюки через пустые служебные переходы, лишь бы не попасться на глаза. Быть невидимкой. Быть никем. Его путь был неосознанным бегством, но с одной якорной точкой в сознании — Лим. Он нашел большой настенный календарь, рядом с которым тикали массивные электронные часы, показывающие время и дату. Мозг, затуманенный адреналином, сначала просто зафиксировал цифры, но потом знание ударило, как обухом. Выходной Лима. Этанель коротко, почти беззвучно хмыкнул — сухой, нервный выдох, полный горькой иронии. Весь этот побег, весь этот ужас, и такая простая, бытовая неудача. Он резко развернулся на пятке и пошел в другую сторону, не раздумывая. Сегодня не рабочий день у Лима. Значит, искать нужно не в столовой, а там, где он мог быть. Этанель шел, куда глядели глаза, но его шаги, пусть и бесцельные на первый взгляд, вели его по знакомым, запутанным тропам — туда, где было можно найти друга. В зоны отдыха, в архивные кладовки, в технические ниши, куда редко заглядывали надзиратели. И вот, в одном из таких глухих, подслеповато освещенных коридоров, ведущих к запасным складам, он его увидел. Ту самую, знакомую до боли фигуру — осанку, посадку головы, линию плеч. Все осторожность, все расчеты испарились в один миг. Инстинкт заглушил голос разума. Он сорвался с места, как пружина. Не бежал — ринулся. Несколько быстрых, беззвучных шагов по скользкому линолеуму, и он настиг его. Этанель вцепился в плечо старшего и с силой, которой сам от себя не ожидал, прижал его спиной к стене. Не удар, не агрессия, а отчаянная, животная потребность в точке опоры. Он впился взглядом в чужие глаза, ища в них знакомое, ища спасения, ответа, подтверждения, что он не сходит с ума. Его собственные глаза, широко раскрытые, с бешено бьющимися в висках сосудами, судорожно обшаривали каждую черту родного лица, в то время как глаза Лима, сначала испуганно расширившиеся от неожиданности, сейчас с опаской, почти автоматически, метались по сторонам, сканируя пустой коридор. Они искали угрозу, наблюдателей, любые признаки опасности. Их молчаливый диалог длился всего несколько секунд, но в них вместилась вечность: панический вопрос Этанеля и тревожная, привычная осторожность Лима, который уже понимал — случилось что-то непоправимое. И этим чем-то стала милость Эи.