Молитва бабочки в темноте

Этанэль рванул с места, как пружина, его пальцы крепко сцепились с рукой Лима, не оставляя шанса на отступление. Он потащил его вперёд, не к выходу, не в ту самую загадочную комнату, что предложила Эя, а вглубь её логова, мимо тумбы с артефактом, к узкой, почти невидимой в стене служебной лестнице, ведущей куда-то наверх. Лим, всё ещё не до конца понимая, куда его влекут, тем не менее, не сопротивлялся. Его шаг за Этнелем был уже не таким неуверенным. Вздох, что он испустил, был не столько полон раздражения, сколько смирения с этой новой, безумной реальностью, где правила писались на ходу. -Как скажешь. Но куда мы?,-Его голос прозвучал уже почти нормально, лишь с лёгкой примесью усталого любопытства. Этанель на ходу обернулся, и его улыбка в полумраке коридора вспыхнула ослепительно и озорно. В ней читался азарт первооткрывателя и мальчишеское торжество. -Если я скажу, то... В чём сюрприз будет?,-Бросил он через плечо, и его смех отозвался эхом в тесном пространстве. Он не тащил его к спасению и не вёл на верную гибель. Он вёл его туда, где кончались карты и прогнозы, где начиналась территория чистого, ничем не ограниченного «что если». И в этом безумном порыве, в этой слепой погоне за сюрпризом, Лим с удивлением почувствовал, как тяжёлый камень тревоги наконец-то свалился с его души, уступив место чему-то давно забытому — лёгкости. Этнель, не сбавляя шага, шёл вверх по узкой лестнице, которая утопала в полумраке. Ступеньки скрипели под ногами, и было непонятно, куда они ведут — на чердак, в какую-то техническую зону или вообще в параллельное измерение. Но его это, кажется, не волновало вовсе. Увидев на лице Лима ту самую, редкую оттепель, он сиял, как будто совершил великое открытие. -Прекращай пить эти таблетки,- Бросил он через плечо, его голос звонко отражался от стен, -И будешь с эмоциями. Как нормальный человек! Лим, стараясь не отставать и одновременно озираясь на зловещие тени вокруг, пожал плечами. Логика, его верный щит и меч, снова подсказывала ему аргумент. -Напомню: у нас нормальные — те, кто пьют эти таблетки и находятся в безэмоциональном состоянии,- Начал он, цепляясь за привычные правила, как за поручень в шторм, -А вот мы с тобой... Этнель отпустил чужую руку, поматав двумя перед своим лицом. -Ла-ла-ла-ла-ла!, -Этанель весело и громко перебил его, заглушая рациональность чистым, почти детским упрямством. Он даже притворно заткнул уши ладонями, хотя и шёл впереди,-Бред! Неинтересно! Всё! Он перепрыгнул через две ступеньки разом и, обернувшись на ходу, посмотрел на Лима с вызовом. -Просто не пей их, и всё. Вот увидишь, мир станет... Цветным В его словах не было ни капли сомнения. Для него всё было так же просто, как перестать делать то, что тебе вредит. Он не видел системы, законов, последствий. Он видел только друга, который забыл, каково это — чувствовать. И был полон решимости напомнить ему, даже если для этого придётся затащить его на край света. Или, в данном случае, на непонятный чердак в логове семерки. Этанель с грохотом распахнул дверь в конце лестницы, и на них пахнуло воздухом, полным пыли, старого металла и... Странной, едва уловимой сыростью. Они оказались в большом техническом помещении — возможно, заброшенной вентиляционной камере или хранилище для старого оборудования. Трубы, щиты с потухшими индикаторами, груды непонятного хлама, затянутые серой паутиной. И высоко под потолком — ряды маленьких, забранных решётками окон, сквозь которые лился тусклый свет океана, подсвечивая миллионы пылинок, кружащихся в воздухе. -М,-Этанель осмотрелся, будто искал что-то конкретное, а потом его взгляд снова вернулся к Лиму, -А ты видел девчонку одну? Анота, вроде. Двойка Вопрос прозвучал так же неожиданно и прямо, как всё, что он делал. Лим невольно хмыкнул, и в этот момент осознал, что его руки в карманах непроизвольно сжались в кулаки. Почему — он и сам не мог сказать. Может, от напряжения, а может, от какого-то смутного предчувствия. -Анота-2?..,-Он переспросил, медленно выуживая из памяти образ. Служебные каталоги, мелькающие лица в коридорах, -Девушка с светло-золотистыми волосами? -И серо-голубыми глазами!, -С воодушевлением дополнил Этанель, его глаза загорелись азартом исследователя, нашедшего единомышленника,-Так вот...,-Он понизил голос, хотя вокруг никого не было, и сделал шаг ближе,-Мне кажется, она тоже с эмоциями Он произнёс это не как подозрение, а почти как установленный факт. Как будто увидел в её взгляде ту же самую искру, что горела в его собственных глазах. В его тоне не было сомнения — было радостное открытие, что они не одни. Что в этом стерильном мире есть ещё такие же «неправильные», прячущие свою настоящую природу под маской послушания. И в этот момент помещение, наполненное мёртвой техникой, вдруг показалось Лиму не убежищем, а своеобразным клубом по интересам для диссидентов. И их проводником в этот клуб был самый ненадёжный, самый эмоциональный и самый опасный из всех — его лучший друг. Лим почувствовал, как внутри него что-то ёкнуло — не страх, а что-то более острое и горькое. Он поймал руки Этанеля, которые тот в порыве воодушевления развел в стороны, и мягко, но твёрдо опустил их вниз. Этот жест был барьером, попыткой вернуть друга из мира фантазий в мир реальных стен и скрипучих половиц. -Успокойся, -Сказал Лим, и его голос прозвучал как холодная вода, отрезая полёт мысли на взлёте, -Даже если с эмоциями, то что такого? Этанель вздохнул, и в этом вздохе была вся его детская обида на непонимание. -Ну как же!, -Воскликнул он, и в его глазах читалась искренняя, почти художественная драма,-Такая красавица могла бы быть с нами... Лим пожал плечами, стараясь игнорировать тот странный, колющий укол где-то под рёбрами. Он говорил голосом логики, голосом выживальщика. -Она двойка -А я однёрка!,-Парировал Этанель, как будто это было козырем в споре. -Бывшая четвёрка, -Безжалостно поправил Лим, напоминая о клейме, о тюрьме, о пропасти, которая их теперь отделяла от любых «нормальных» рангов,- В любом случае... Этанель, не надо тебе болтать с кем попало...,-Он сделал паузу, подбирая слова, которые могли бы пробить броню друга, -Кто знает, чем это кончится... -Хуже подземелья уже не будет!, -Этнель выпалил это с такой беспечной уверенностью, будто объявлял аксиому. И тогда Лим произнёс единственное слово, которое могло хоть как-то прошибить эту броню. Тихим, ровным голосом, глядя ему прямо в глаза: -А смерть? В воздухе повисла тяжёлая, леденящая тишина. Пыль перестала кружиться. Искажённое выражение — смесь брезгливости, раздражения и внезапно нахлынувшего страха — мелькнуло на лице Этанэля. -Ой, фе...,-Буркнул он, отводя взгляд и потирая рукой шею, как будто слова Лима были физическим прикосновением, от которого хотелось отмахнуться. Он не стал спорить. Потому что спорить было не с чем. Смерть была единственным аргументом, который он не мог просто отмахнуть своим «Ла-ла-ла». И в этой короткой, оборванной реплике «Ой, фе...» скрывалось признание. Признание в том, что Лим, как всегда, прав. И что эта правда была горькой, страшной и совершенно неинтересной. Этанель, отмахнувшись от тяжёлого разговора как от надоедливой мухи, ушёл вглубь помещения. Он шёл, слегка раскинув руки, будто ощупывая саму атмосферу этого заброшенного места. Воздух здесь был другим — не стерильным, как в коридорах, и не затхлым, как в камере. Он был влажным, прохладным и пах озоном, сырым бетоном и чем-то ещё, неуловимо солёным. Стены, лишённые отделки, местами поблёскивали влажными прожилками, а кое-где на них лежали причудливые блики — не от ламп, а как будто отражённый, дрожащий свет от воды, находящейся где-то совсем рядом, за толщей камня. -Посмотри, -Голос Этанеля прозвучал непривычно спокойно, почти заворожённо. Он присел на корточки и поднял с пола какой-то предмет. Лим, нехотя оторвавшись от созерцания влажных стен, обернулся. Его сердце ёкнуло знакомым предчувствием беды. -Не трогай тут ничего, -Сказал он, и в его голосе сквозь привычную усталость прорвалась лёгкая, но чёткая нота приказа. Этанель лишь отмахнулся, не оборачиваясь, полностью поглощённый находкой. В его руке лежал обломок — не металлический и не пластиковый. Это была часть чего-то керамического или каменного, покрытая слоем ила и странными, стёршимися от времени насечками. -Ой, да что может произойти?,-Бросил он через плечо с той самой, беспечной, сводящей с ума Лима улыбкой. Но в этот раз Лим не ответил. Он смотрел не на Этанеля, а на стену прямо за ним. Туда, где блики воды на бетоне вдруг зашевелились, заколебались, словно от лёгкой ряби на поверхности невидимого водоёма. И в глубине этих дрожащих отражений, на мгновение, ему почудилось движение — не их собственное, а что-то большое, медленное, скользящее в толще, которая должна была быть сплошным камнем. Воздух в помещении стал ещё холоднее. Лим сжал виски пальцами, чувствуя, как знакомая головная боль — смесь тревоги, усталости и раздражения — начинает пульсировать у висков. Глубокий, тяжелый вздох вырвался из его груди, и он сделал решительный шаг вперед, намеренно отобрать дурацкую находку и положить конец этой опасной игре. Но Этнель, будто угадав его намерение, мгновенно соскочил с места. Он отпрыгнул назад с легкостью дикой кошки, держа обломок за спиной, и его лицо озарила та самая, беззаботная и дерзкая улыбка. -А вот и не отдам!,-Выпалил он, и в его голосе звенел чистый, мальчишеский азарт. Он не просто прятал вещь — он превращал это в игру, в догонялки посреди этого сырого, зловещего склепа, абсолютно игнорируя тень, что скользнула по стене, и леденящее предчувствие, которое сковывало его друга. В этот момент он был не беглецом, не бывшей четверкой, а просто мальчишкой, дразнящим приятеля. И эта нормальность в самом сердце аномалии была одновременно самой безумной и самой неотразимой вещью на свете. Предмет, который Этанель поднял с пола, не был простым куском строительного мусора. При ближайшем рассмотрении открывались странные, почти невозможные детали. Это был обломок, размером с ладонь. Его контуры были не острыми, как у сколотого бетона или керамики, а оплавленными, словно материал подвергся чудовищному, мгновенному жару, а затем быстро застыл. Но это не было стеклом — поверхность была матовой, с шероховатой, мелкозернистой фактурой, напоминающей базальт или грубый фарфор неземного оттенка. Цвет — глухой, пепельно-серый, но в тех местах, где его не коснулась влага и грязь, сквозь толщу материала просвечивали тончайшие, похожие на молнии, прожилки тусклого сияния. Не света, а скорее памяти о свете, вмерзшей в саму структуру. Поверхность была испещрена насечками. Это не были случайные царапины. При определенном угле, под дрожащим бликом от воды, можно было разглядеть, что это — часть какого-то узора или письма. Линии были невероятно тонкими, выгравированными или отлитыми вместе с формой. Они складывались в фрагменты геометрических фигур: часть спирали, обрывок угла, повторяющийся зигзаг, который не принадлежал ни одной известной им системе обозначений. Эти линии не были покрыты илом равномерно — казалось, сам материал слегка отталкивал грязь, оставляя темные прожилки лишь в самых глубоких канавках. Предмет был на удивление легким для своего каменного вида, будто внутри он был полым или состоял из невероятно плотной пены. Но самое странное — его температура. Он не был холодным, как бетон вокруг. Он был... Нейтральным. Абсолютно. Не теплым от руки Этанеля, не вбирающим в себя холод сырого воздуха. Он словно существовал вне привычных тепловых градиентов, являясь сам себе термосом. На одном из сколов, там, где обнажился внутренний слой, материал был иным. Не пепельно-серым, а темно-индиговым, почти черным, и в его глубине, если приглядеться, словно плавали микроскопические, искрящиеся точки — будто кто-то вмуровал в него крошечные звезды или частицы какого-то фосфоресцирующего песка. И если бы только Лим все же взял его в руки, он бы почувствовал не просто шероховатость. Поверхность под пальцами казалась бы разной: в одних местах — как мелкая наждачная бумага, в других — гладкой, как отполированный агат, а в районе насечек создавала бы едва уловимую, ритмичную вибрацию, похожую на тихое гудение высоковольтной линии, но на грани слышимости, больше ощущаемую костями, чем кожей. Это был не артефакт в стиле Эи — загадочный, но опознаваемый как металл. Это было нечто иное. Осколок другой технологии, другой эстетики, возможно, другой эпохи или даже другой реальности. Он не вписывался ни в бетонный утилитаризм их мира, ни в холодный металл семерок. Он был чужим. И Этанель держал этого «чужака» в руках, как новую игрушку, абсолютно не подозревая, что в этой безделушке может быть заключена история, способная перевернуть всё, что они знают. Следующее произошло в одно мгновение, но то было мгновение, растянувшееся в восприятии до размеров вечности, расколовшее ход времени на «до» и «после». До этого царила густая, почти осязаемая тишина. Не тишина покоя, а тишина удушья, давления. Она висела в сыром воздухе замкнутого помещения — воздуха, пропахшего потом, страхом, металлом и старой плесенью. Эта тишина была не пустой, а тяжелой и насыщенной, как бульон. Ее ритм отбивало лишь дыхание — неровное, сдавленное, соперничающее с далеким, монотонным гулом. Гудением машин, вентиляций, всей той бесчувственной инфраструктуры, что копошилась где-то в системе этого места, не ведая о маленькой человеческой драме, разворачивающейся в одной из ее бетонных клеток. И вот эту многослойную, плотную тишину — разрезало. Не разорвало криком, не нарушило стуком, а именно разрезало, будто лезвием по натянутой шелковой ткани. Разрезало одно лишь слово. Оно не прозвучало. Оно явилось. Оно пришло не через ушную раковину, не через барабанную перепонку. Оно ворвалось в реальность другим путем — ворвалось вместе с внезапным, необъяснимым, физически невозможным порывом ветра. Ветер пришел откуда-то извне, но не из соседнего коридора. Он был ледяным, пронизывающим до костей, и нес на себе тяжелый, первобытный запах — соленый бриз открытого моря, смрад водорослей, перетертых в глубинной трясине, и чего-то ещё… Непереносимо древний, затхлый аромат глубин, куда не проникал свет миллионы лет. Этот ветер был влажным, густым, им можно было поперхнуться. Им не могло быть в этой герметичной, изолированной от мира камере с толстыми стенами и бронированной дверью. Его существование отрицало физику, логику, реальность этого помещения. Ведь ветра тут не должно было быть. Он ударил в лицо. Обжег щеки не теплом, а леденящим холодом, впился в уши своим ледяным свистом, который тут же смолк, оставив после себя не звук, а смысл. Ибо ветер был лишь вестником, оболочкой, средой для передачи. Он донес, вбил, впечатал в самое нутро сознания одно-единственное, невысказанное вслух, но от того ставшее абсолютно, кристально ясным повеление: «ОТПУСТИ». Это был не голос. Это был акт прямого мышления, насильственного озарения. Словно холодный молот из некого внепространственного вещества ударил по наковальне разума, и от удара родилась не звуковая волна, а чистая, неискаженная идея-приказ. В этом «Отпусти» не было человеческих эмоций. Не было злобы, ярости, нетерпения. Не было и простой угрозы — ибо угрожает тот, кто может быть встревожен, тот, у кого есть что терять, кто существует в одном с тобой измерении времени и страха. Здесь было иное. Бездна. Безразмерная, бездонная пустота, наполненная равнодушием такого масштаба и такого возраста, перед которым время человеческой цивилизации казалось вспышкой спички в космической ночи. Это равнодушие было страшнее любой ненависти. Ненависть — это все-таки связь, признание существования объекта. Это же было всепоглощающее безразличие гиганта, который даже не замечает, как крошечные существа у него под ногами что-то делают, но сейчас, на миг, обратил на них микроскопическую толику своего внимания — и этого внимания оказалось достаточно, чтобы разрушить их хрупкий мир. От этого осознания, от прикосновения к этой древней, холодной и безучастной мощи… Кровь стыла в жилах. Буквально. По телу пробежала волна леденящего онемения, будто жизненная сила, теплая и алая, внезапно превращалась в черный, неподвижный лед. Сердце на миг сжалось, готовое остановиться. Разум, столкнувшись с чем-то настолько чудовищно иным, настолько превосходящим, начал скользить в бездонный ужас, лишенный даже паники — лишь чистый, немой, животный инстинкт прекращения, растворения, исчезновения перед лицом того, что не должно быть познано. И всё это — порыв невозможного ветра, запах глубин, ледяной укол в сознание, всесокрушающая тяжесть вечности и одинокое, абсолютное слово — уместилось в одно-единственное, растянувшееся до предела, мгновение. Этнель вскрикнул — коротко, чуть по-звериному, от чистой, инстинктной неожиданности. Его пальцы, сжимавшие странный осколок, разжались сами собой, как будто мышцы отказались подчиняться. Предмет выскользнул, описал в воздухе короткую дугу и со звонким, слишком чистым для камня звуком — бряк — ударился о бетонный пол. Он не разбился. Он покатился, будто обладая собственной, зловещей инертностью, прочертив по влажному полу мокрую дорожку. Его движение было на удивление прямым и целенаправленным. И остановился он, тихо стукнувшись о носки матовых, темных ботинок. Эя стояла в проеме двери, они ее даже не слышали. Как долго она наблюдала — неизвестно. Её лицо было бледнее обычного, а черно-карие глаза были прикованы не к ним, а к осколку у её ног. В них не было удивления. Было нечто иное — мгновенное, леденящее узнавание. И глубокая, неподдельная настороженность, граничащая с тем же примитивным страхом, что сковал Этанеля. Ветер стих так же внезапно, как и появился. Осталась только давящая тишина, влажный холод и три пары глаз, устремленных на безмолвный, мерцающий странным светом камень, лежащий между ними, как неоспоримое доказательство того, что их мир полон не только лживых людей, но и куда более древних, непостижимых вещей. -Что ж вы..., -Еë фраза, так и не законченная, повисла в воздухе, потеряв всякий смысл перед лицом нового абсурда. Диалог, начатый Эей, был грубо оборван. Вместо слов в тишину врезался звук тела, налетевшего на другое, — глухой, мягкий удар, смешанный с шелестом ткани и отрывистым выдохом. Эя резко подалась вперед от толчка в спину, её плечи напряглись, а рука инстинктивно метнулась к скрытому ножу. Но это было лишь на мгновение. Она не обернулась с яростью или раздражением. Её лицо, искаженное секундой назад ледяным ужасом перед осколком, теперь застыло в маске полного, беззвучного изумления. Из-за её спины, спотыкаясь и пытаясь сохранить равновесие, появилась Рэйн. Она выглядела растерянной, её обычно аккуратные волосы слегка растрепались от спешки или неловкости. Её глаза, широко раскрытые, метались от Эи к окаменевшим от нового шока Лиму и Этанелю, а затем к странному предмету на полу, будто пытаясь за долю секунды обработать всю эту невозможную сцену. Казалось, ее даже не водновало то, что тут люди с эмоциями. -Ой..,-Её голос прозвучал тихо, сдавленно, полный искреннего, почти детского смущения,-Извините... Это «извините» прозвучало настолько не к месту, настолько несоразмерно всему, что происходило — древнему шепоту в стенах, падению артефакта, смертельной опасности, — что у Этанеля вырвался сдавленный, нервный смешок, а Лим просто закрыл глаза, чувствуя, как реальность окончательно и бесповоротно дает трещину. Вместо ожидаемой погони или немедленной расправы они получили... Неловкое столкновение в дверном проеме и извинения. В комнате теперь стояли четверо. И мерцающий осколок на полу, казалось, наблюдал за ними всеми с холодным, немым любопытством.