Одна ночь в Дерри, где ничего не случилось

      Тишина, стоявшая в маленькой тёмной комнате, была слишком громкой. Отсутствие любых звуков позволяло услышать любой шорох, который был при каждом движении Беверли, пока та пыталась удобнее устроиться – пыталась, по крайней мере – в кровати. Каждое поднятие груди сопровождалось звуком того, как натягивалась ткань сорочки, а заканчивалось тихим выдохом. Нарушать такую тишину было страшно. В ней было что-то, что заставляло периодически приоткрывать глаза, нервно оглядывая стены и слегка отодвигаться ближе к середине постели.       В комнате было темно, хотя света от луны было достаточно, чтобы разглядеть в очередной раз стену напротив двери – она лежала к ней спиной. На ней всё так же неизменно висят постеры, которые в этом мраке выглядят ещё интереснее, маленькая копия карты Дерри – Майк в прошлом году подарил её всем, предварительно начертив на ней пути канализаций –, а также фотографии, что были сделаны или в фотобудке, или на новенькую камеру Стэна. Марш не нужен был даже свет, чтобы знать, что на всех этих фотографиях клуб неудачников выглядит счастливым.       Она придвинула голову ближе в сторону стены, что украшена всем вышеперечисленным, подложив под неё ладонь. Теперь её ухо не полностью прижималось к подушке. Она ощутила это, когда по мочке уха прошло слабое дуновение.       Возможно, именно это стало причиной, что Беверли услышала шаги. Может, они были и раньше, однако она была слишком сосредоточена на рассматривании своей стены в темноте. Шаги были тяжёлыми, слегка скрипящие – наверное, виноваты половицы, что отходят уже какой год – и до ужаса пугающими. Очередной шаг. И ещё один. Они были с периодичностью почти в полминуты, если слегка нарастающая паника даёт возможность считать секунды правильно. Марш хотела бы закрыть глаза, обратить всё внимание на своё дыхание и постараться успокоиться. Но мысль в голове, что это может быть отец, была тем, что оставляло глаза открытыми, всё также впечатанными в эту аккуратно сделанную стену.       Горло напрягалось от каждого вздоха, словно лёгкие перебрались туда.       Шаг. Ещё один. И ещё.       А затем тишина, снова такая давящая, будто шагов и не было.       Девушка отсчитывала в голове секунды. Двадцать пять. Двадцать восемь. Тридцать две. Сорок семь.       Шагов больше не было.       Она тихонько приподнялась на локте, слегка поворачивая голову к двери, за которой были слышны шаги.       Проще было бы перевернуться, чтобы не напрягать и так уставшее тело, но она лишь подпирает своё тело ладонью руки, на которую опирается, чтобы взгляд всё также не сходил с двери.       Шестьдесят один. Вздох. Шестьдесят восемь. Выдох. Семьдесят три. Семьдесят шесть. Восемьдесят.       Глаза начали слезиться. Они ощущались не глазными яблоками, а отполированным хрусталём, что обжигал веки. Беверли прищурилась, обводя языком сухие губы. Сначала верхнюю, затем плавно перешла на нижнюю.       Она моргнула.       Видимо, это стало катализатором всего.       За дверью снова были шаги. Нет, был чей-то умеренный бег, словно кто-то сдавал нормативы прямо в доме Марш. Беверли вскочила, усевшись на своей кровати прямо, как по стойке смирно. Рука – не та, что была под головой какое-то время назад – оказалась под подушкой, в быстром лихорадочном движении ища ножницы, которые находятся там с прошлого раза.       Сначала всё это было где-то там. Где-то, судя по звукам, на кухне. Затем оно начало приближаться.       Оно?       Что "Оно"?       Беверли не знает, что было за дверью. Но знает, что отец ненавидит активные занятия. Он терпеть не может потеть из-за физических нагрузок, если, конечно, они не связаны с ней. Марш сморщила свой аккуратный носик и, не отрывая взгляда от двери, слегка повернула голову вбок, протягивая руку назад, наощупь включая светильник. В другой руке, что была под подушкой, уже находились ножницы.       Был слышен щелчок от лампочки, но света не было. Брови девушки нахмурились и она повернула голову к прикроватной тумбочке.       Только поймав взглядом свой светильник, что так и не озарил комнату светом, позади неё – со стороны двери, очевидно – издался грохот. Бев вздрогнула, заметив подпрыгнувшие рыжие локоны, что с того года обрезались достаточно коротко.       Они не должны быть такой длины.       Вспомнив про дверь, Марш направила корпус своего тела в её сторону. Она была открыта. Максимально широко, чтобы было видно очертания стены коридора.       Там было темно. Был контраст между её комнатой и коридором. Свет от луны, что слегка озарял пространство девушки, почему-то игнорировал существование другой части дома.       Шагов также не было слышно.       Будто оно разбежалось и вбежало сюда, распахнув и без того хлипкую дверь — Беверли даже удивилась, что та не была выбита.       Тишина всё также была неразрушимой, даже с такими резкими и частыми вздохами девушки. Она сжала плотно губы, в такой жалкой, но хотя бы какой-то, попытке успокоить себя.       Дверь была всё также приветливо – если можно так сказать, смотря в эту непроглядную тьму – открыта, гипнотизируя девушку. Моргнув пару раз, максимально быстро, чтобы не было даже и шанса упустить что-то. Но ничего не было, пока что.       Выдвинув ногу из-под себя, – она уже успела затечь – Беверли, не разворачиваясь телом, слезла с кровати вперёд спиной. Взгляд всё также направлен на коридор.       Глубоко вздохнув, после того, как она оказалась на ногах, она обошла своё спальное место, чуть ли не на цыпочках, направляясь к выходу из комнаты.       Выйдя из комнаты, она сразу – почти интуитивно – направилась в гостиную, проигнорировав – и даже не окинув взглядом – ванную комнату. Что-то внутри неё, или даже внутри стен, заставляло идти туда. Идти, конечно же, по темноте. Не то чтобы Беверли он нужен был в её собственном – кошмаре – доме. Своими ровненькими пальцами на ногах и гладкими пяточками она знала каждую половицу здесь. В некоторых местах дома и другие части тела знали. Например, прямо здесь, напротив маленького кресла, – в которое до противного правильно умещался её отец – были исползаны колени, а также ладони.       Резкий хлопок заставил поднять голову от пола. Только сейчас Марш, словно очнувшись ото сна, обнаружила себя уже в гостиной. Беверли обратила свой взор на входную дверь, что была распахнута. И видимо, именно она была причиной шума. Этот шум ощущался так неправильно в гулкой тишине.       На улице, что девушка могла разглядеть сквозь дверной проём, была ночь. Просто обычная ночь, с кучей звёзд на небе, ведь город не такой большой, как и света в нём.       Повернув голову назад, оглядывая свой дом, она не задумываясь, посмотрела на улицу снова, выходя из дома. При всём этом снова мелькали её локоны.       Она протянула обе руки вверх, поздно осознавая, что в одной из них до сих пор плотно сжаты ножницы. Но всё же ими обеими – а точнее костяшками пальцев – Беверли провела по волосам, аккуратно стекающими по её сорочке.       Марш знает, что это сон. Или у неё температура. Но сейчас она спит. Должна спать. И у неё не должны быть такие длинные волосы, хотя ещё на той неделе она снова подстригла себя коротко.       Может, она вернулась в прошлое? До клоуна-убийцы в канализации и мальчишек, что спасли её.       Однако, тогда не было бы фотографий на стене.       Или это выдумка. У неё настолько расшатано психическое здоровье, что она медленно сходит с ума. Верно. Не бывает же клоуна, что питается страхом детей.       А может быть она мертва. Снова сопротивлялась отцу, а тот разозлился и убил её. Намеренно. Или случайно, когда помутнели его глаза от злобы.       Что бы это ни было... Беверли с лёгкой улыбкой снова обрезает свои прекрасные рыжие локоны. Слёзы – она и не заметила, как начала плакать – даже не думали мешать продолжать. Они не копились – замылив взгляд – сразу текли по щекам.       Сделав резкое движение, обрезая последнюю – кажется – прядь, она снова начала дышать. И будто не только она. Город ожил, как и дом позади неё. Улица стала шуметь, как улица. В доме позади неё начала цокать лампочка, звук которой затмил всхлип девушки.       Это снова был Дерри. Марш была в этом уверена.