Am I making you feel sick?

      

***

      

«I tried to be good

Am I no good?

Am I no good?

Am I no good?

With my memory restricted to a Polaroid in evidence

I just wanted to be yours

Can I be yours?

Can I be yours?

Just tell me I'm yours

If I'm turning in your stomach and I'm making you feel sick

Am I making you feel sick?»

Ethel Cain — Strangers

             «Наверное, было бы лучше, если бы Баал победил».              Лэйн думает об этом мимолетно, непроизвольно. Сжимает кулаки, впиваясь ногтями в свои ладони, смотрит, как свет от ламп и свечей танцующими бликами отражается по кафельным стенам купальни, и сама опускается ниже. Садится, погружаясь в теплую воду по шею, замирает на миг, а затем, вдруг опомнившись, шугается самой себя. Дергается, нарушая идеальную гладь, портя ее кругами и мелкими волнами, и быстро моргает, отгоняя от себя эти раздумья, будто они сами по себе преступны и наказуемы. Мало ли, вдруг ее мысли прослушивают. Учитывая то, как легко у Донован получается контролировать ее состояние одной лишь пластиной в голове, Лэйн этому, кажется, даже и не удивится.              Мысль эта, однако, искренняя, правдивая, поднимающая столько жгучей горечи с самого дна сознания, что сопротивляться ей совершенно бессмысленно. Сколько ни прячься от этих размышлений, сколько ни старайся отвлекаться на реальность, которая в своей мерзости ничем не уступает этим тяжелым думам, все равно возвращаешься обратно к исходному — к чертовой тяжести и терпкому одиночеству.              Наверное, такой эгоизм неуместен в ее ситуации, ведь у всего есть свои причины — апокалипсис, битва с Баалом и лживые россказни Авеля покорежили их всех, и, слава богу, Лэйн узнала хотя бы то, что отряд не просто так взял и открестился от нее. В особенности учитывая то, что они действительно все сблизились: Дмитрия и Каина Лэйн бесконечно уважает, Анну и Грега до сих пор ценит, как почти что самых первых в жизни друзей, Ноа и Лестер для нее теперь навсегда два шута, умеющих поддержать и развеселить, а Ян…              О, боже.              Ян…              О нем думается совсем больно, даже несмотря на слегка прояснившуюся правду. Будто все воспоминания с ним пропитались ядом, отравляющим, медленно разъедающим плоть и кости.              «Он все равно уехал в Оксфорд. Бросил меня, ничего не сказав. Он же… Неужели ему настолько тошно от меня?»              Лэйн вдруг хмурится, неглубокая морщинка расчерчивает ее лоб, а под сердцем начинает очень неприятно, почти как спазмом, тянуть. На душе становится в разы хуже, когда образ до боли любимого Яна снова начинает клеймится на сетчатке. Его мягкая улыбка, лисий прищур, ничего не чувствующие, но ласковые до невозможности ладони…              Взгляд вдруг падает на шрам на руке. Кривой блик подсвечивает рвано сросшуюся кожу с чернотой по контуру.              «Нет».              «Было бы лучше, если бы я сдохла».              Лэйн аж нервно хмыкает. Обычно она отгоняет от себя этот деструктив, в нем нет ни смысла, ни пользы, но сейчас, в одиночестве и в честности с самой собой она поддается мысленному потоку. Так мелочно, так глупо, так эгоистично думать о смерти, особенно сейчас, когда право на жизнь нужно выгрызать у реальности зубами. Но для измученной психики и забитого тела небытие уже не является чем-то страшным. Кажется, жди оно Лэйн на пороге поместья Романова, то она бы ему даже обрадовалась. Встретила бы, широко раскинув для объятий руки, и исчезла бы — и все, ни боли, ни страданий, ни мыслей.               Свобода и тишина — они всяко лучше, чем бесконечные страдания от недомолвок.              Быть может, Ян тоже теперь так думает — что все было бы лучше без нее. Он злится на нее? Ненавидит? Тоже желает ей смерти? Лэйн не знает. Все в их жизни стало таким диким, непонятным, вывернутым наизнанку. Белое стало черным, черное — белым. Любовь покрылась жирным слоем ненависти, а ненависть стала источать любовь — все превратилось в одну сплошную, бессмысленную белиберду, разобраться в которой было почти невозможно.              И зачем же тогда за все это цепляться? Искать смысл в этом бреде, пачкать руки в грязи, гнили и крови?              Как там говорил Каин? «Смерть милосердна, жизнь — куда большая пытка»?              Сейчас Лэйн с этим охотно согласится.              Она морщится. Прикрывает глаза и откидывается спиной на бортик. Лопатки остро касаются неровной плитки, крошечные осколки мелко впиваются в кожу, но это отрезвляет, возвращает в реальность — в ту самую, где Лэйн все еще упрямо тянется за этим по-идиотски человечным желанием выжить.              Мысли в голове пропадают с приходом блаженной тишины. Водная гладь застывает на миг, а потом тут же дергается всплеском — Лэйн задерживает дыхание и погружается на дно.              Пузырьки воздуха поднимаются к поверхности, щекочут руки и лицо. Свет красиво преломляется, туманя взор, и плечи, будто лишившись вселенского груза, расслабляются, опускаются. Уши заливает водой, и вокруг становится еще тише, еще спокойнее и привычнее. Одиночество всегда было для Лэйн спасением, холодной, но безопасной гаванью. Когда она одна, она во всем уверена — все под контролем лишь тогда, когда вокруг никого. Стоит только подпустить к себе кого-то, то все тут же обращается прахом.              Наверное, она сама виновата в том, что Ян так с ней поступает. Изначально нельзя было открывать ему дверь в свое гнилое сердце.              Вдруг вода рядом покрывается рябью, бесконечная тишина обрывается, и на плечи опускаются чьи-то руки — до боли знакомые, родные, самые любимые и желанные. Еще прежде чем Лэйн видит Яна, она понимает — это он.              Она выныривает, поддерживаемая горячими ладонями, шумно и надрывно вдыхает кислород и поворачивается на голос.              — Лэйн! Ты в порядке?              Взгляд у Яна такой испуганный, обеспокоенный, что сердце снова начинает ныть от боли. Ну зачем, зачем он это делает, если ненавидит? Зачем он снова рядом, зачем трогает ее продрогшие плечи, держит так бережно и чутко? Лучше бы утопил, задержал бы ее голову под водой, давил бы до тех пор, пока воздух окончательно не пропал бы из ее легких — все это было бы лучше, чем его душераздирающая забота, о которой Лэйн противоречиво мечтает эти долгие шесть месяцев, и которой, в то же время, боится до жути.              — Ян?! Ты что тут делаешь? — язык заплетается, она едва ли понимает, что происходит.              — Прости, ты лежала здесь в полной темноте и не отвечала…              — Со мной все в порядке. Просто… Просто хотела побыть в одиночестве.              Она слышит, что бормочет, но поделать с собой ничего не может. Ситуация какая-то неадекватная: ночь, темнота, женские купальни; она нагая, с головой под водой, и он, весь из себя благородный и переживающий рыцарь, кинувшийся в воду прямо в одежде. Взгляд неосознанно пробегается по его фигуре, по прилипшей к крепкому телу майке, по намокшим волосам. Хочется залипнуть на нем, не отпускать, держать рядом — касаться так, как раньше.              А мозг вдруг простреливает мыслью-пулей:              Все вообще может быть, как раньше?              Гнев почти закономерно прокрадывается под кожу — полгода молчания, полгода неведения и боли, полгода мыслей о том, что все близкие ее ненавидят, что лично он ее ненавидит, а он смеет так нагло врываться в ее тишину и рушить все своей заботой, будто ничего не произошло?              Вот же паршивец.              Лэйн хмурит брови, зло выдергивает свои руки из Яновых оков. Окидывает его кусачим взглядом и опускается по горло в воду, чтобы он не видел ее тела — не достоин еще смотреть на нее. В таком уязвимом положении и подавно.              Голос становится острее бритвы:              — Сюда нельзя одетым, ты знаешь об этом?              Ян мнется, теряется в ответе. Видно он рассчитывал, что разговор пройдет как-то по-другому, но чего он, собственно, ожидал? Что она кинется к нему на шею без объяснений и все забудет? В ней кипит столько злости, столько обиды, столько гадких и обидных слов, которые никак не могут найти выход — неужели он этого не понимает? Не видит, что ее сжигает досада, не замечает, что от одного только взгляда на него ей плохо.              — Прости… я… — неловко начинает он, потупив глаза о мутную трещину на дне, но Лэйн не дает ему даже предложение закончить.              — Вообще, мужские купальни в другом крыле. Уходи.              Ее саму аж передергивает от того, как громко и резко звучит это «уходи». Оно эхом отражается от стен, высоченных потолков, протяжно звучит, застывая в воздухе, но Лэйн знает, что должна прогнать Яна. Это ненормально, все это глупость, которая, как и до этого, закончится или ничем, — например, глухой тишиной, растянутой на очень долгое время, — или чертовой болью, от которой уже, честное слово, блевать охота.              Ян едва заметно морщится, будто ее слова задевают за живое.              «На это весь расчет», — думается ей, когда он делает шаг навстречу. Вода булькает, шумит волной, расступаясь по бокам от Яна, но Лэйн все же отплывает дальше, восстанавливая расстояние.              — Лэйн, прошу, перестань.              — Что? Что перестать?              — Не отталкивай меня. Пожалуйста.              На секунду в его темно-зеленых радужках бликом мелькает такая убийственная печаль, что, ей-богу, и правда хочется кинуться ему на шею. Хочется расцеловать его красивое до безбожия лицо, хочется закусать губы, расцарапать спину — что угодно, чтобы прогнать эту уродливую грусть. Лэйн мешкается, застывает на месте, пялясь на его лицо и неловко прикрываясь руками, но порыв все же сдерживает. Вскидывает подбородок выше, выплевывая слова колко, ядовито:              — Ты не сделал ничего, чтобы я тебя не отталкивала.              — А что мне сделать? — уголки губ разочарованно опускаются вниз, скобы на щеке чуть слышно щелкают, вызывая у Лэйн какой-то иррационально теплый приступ ностальгии. И хотя фраза звучит грубовато, в его тоне — ни капли раздражения. — Скажи мне. Я хочу все исправить.              Короткий истерический смешок слетает с ее губ. Прикрытая флегматичностью злоба бушует в венах, гоняет вместе с кровью по телу агрессию — аж до мелкой дрожи под ребрами, до ледяного прищура, до кома в горле.              — Серьезно? А оно не очевидно?              — Нет, не очевидно.              — Ты… — она аж задыхается от его бессовестности, хочется наорать, вместо поцелуев огреть его щеки звонкими пощечинами, но Лэйн вовремя одергивает себя. Лицо, как и прежде, держит безэмоциональным, и будто подводя итог, холодно чеканит. — Идиот. Просто придурок.              — Хорошо, — он кивает и, кажется, вообще не обижается на оскорбления, ни мускул на его лице из-за этого не дергается. Лэйн это настолько выбешивает, настолько привлекает внимание, что даже его крошечный шажок навстречу остается ею незамеченным. — Пусть так, я согласен. Просто послушай меня, хорошо?              — Нет, это ты меня послушай! — она почти взрывается, чуть повышает голос, сверкая при этом безумной и задетой искрой в зрачках. — Я полгода думала, что вы все меня ненавидите. Думала, что вините меня, что хотите, чтобы я сдохла. А, оказывается, вы, поверили этому крылатому идиоту Авелю, который, хочу напомнить, в самый последний момент взял и переметнулся на сторону Баала. Вы действительно поверили ему? Это просто идиотизм какой-то. Неужели вы все настолько мне не доверяли? — коротко сглатывает, переводя дыхание, а затем, словно специально желая добить, добавляет такое дрожащее и задетое. — Неужели ты настолько меня не любил?              В глаза Яна прокрадывается неподдельный, животный ужас. Он качает головой из стороны в сторону, выставляет руки вперед, будто в защиту, и тараторит быстро, сбито:              — Нет, не говори так, Лэйн. Это совсем не так…              — Да неужели? — горько усмехается. — Тогда что это все такое? Почему мы стали «этим»? Ты… ты вообще думал обо мне все эти полгода? Или забыл, как только я ушла к Баалу?              Он вздыхает, удрученно отводит взгляд в сторону.              — Конечно, думал. Каждую минуту, каждую секунду. Просто… Позволь объяснить. Умоляю. Пожалуйста.              Его голос коротко вздрагивает под конец, заставляя сердце болезненно сжаться. И ее ответ — лишь сложенные на груди руки и взгляд, такой напыщенно льдистый, что граничит с фальшью. Тем не менее, Лэйн не отходит, лишь смотрит исподлобья и терпеливо ждет, ведь это то, чего она так жаждала все это время — объяснений.              Ян опускается ниже, делает так, чтобы их лица были на одном уровне: вода едва ли касается низа его груди, в то время, как Лэйн то и дело непроизвольно прячет край подбородка в редких волнах.              Он смотрит прямо в глаза, и, черт возьми, откуда в нем столько тепла для нее? Для нее — такой мерзкой, гнилой и глупой. Для той, кто поглотил весь мир, кто убил все остатки человечества. Для монстра — для отродья.              Ян начинает неловко, в отвращении дергая здоровой щекой:              — Я знаю, я кретин. Полный…              — Многообещающее начало, — перебивая, язвит Лэйн.               Он внимания не обращает. Продолжает тем же тоном:              — Мне… Мне безумно жаль, что так все произошло. Я, правда, не верил и не верю, в то, что рассказал Авель. Ты не могла хотеть смерти всему миру. Я знаю это. Знаю, потому что… — он запинается, чуть поджимая губы, а затем произносит тише, отводя взгляд куда-то за спину Лэйн, словно ему самому до жути больно смотреть на нее. — Потому что я буквально видел твое тело. Понимаешь, прямо труп. Ты была ледяной, но я все равно пытался тебя унести, надеялся, что ты, не знаю, просто потеряла сознание. Только потом, уже когда мы оказались на Небесах, я понял, что это было не так.              Лэйн слушает внимательно, не двигается, почти не дышит, боясь издать лишний шум и спугнуть все откровения. Ей невероятно горько смотреть на Яна, но она заставляет себя — видит, как он устало начинает сутулиться, как вода, стекающая с волос, очерчивает контуры его шрама, как все в нем трепещет этой чертовой, больной нежностью, на которую она так злится и которой она, в самом деле, ни капли не достойна.              Она знает, что недостойна, но жаждет ее от этого еще сильнее.              — А потом я почти ничего не помню, — тихо и виновато признается Ян, слегка опуская подбородок вниз. — Помню только то, что потерял тебя. Что жутко злился и вроде даже пытался дождаться, ведь верил — ты еще жива. Я винил себя, потому что не защитил, не спас, но почему-то надеялся на лучшее. Глупо, наверное, да? — он нервно хмыкает, грустная улыбка чуть стягивает губы и шрам. — Когда вскоре тебя отыскала Донован, я был готов просто украсть тебя, увезти куда угодно, лишь бы никому не отдавать. Уже почти пошел на это, но Анна остановила. Сказала, что без надзора ты просто сойдешь с ума, и я… — он жмется, запускает ладонь в волосы, и Лэйн совсем мельком подмечает — руки у Яна дрожат. — Я поверил ей. Понял, что ничего не могу. Что я бессилен, черт возьми, и бесполезен. Что могу тебе навредить.              — И поэтому ты решил сбежать? — тон ее голоса едва-едва теплеет. — Свалить от меня подальше, потому что я мозолила глаза?              — Нет-нет-нет. Конечно, нет, — он шугается ее слов, подходит чуть ближе, заглядывая прямо в два холодных омута. — Я поехал в Оксфорд, потому что надеялся привезти как можно больше документов для Донован. Чтобы она за это пустила меня хотя бы увидеть тебя, понимаешь?              Он опасно сближается, кладет свои горяченные руки на ее плечи. По коже бежит почти ностальгическая волна мурашек, но Лэйн не отстраняется. Ни на сантиметр.              — Я все это время не находил себе места. Когда вернулся, все свободное время ошивался на этаже, где была твоя палата. Я… я так скучал по тебе, Лэйн.              Что-то внутри ломается, тает от этой легкой, но нужной им обоим фразы, и гнев Лэйн сливается с бесконечной печалью, наливаясь слезами в уголках глаз. Зрение мутнеет, щеки тонкими струями щиплет соль, и только сейчас, сквозь этот почти непроглядный туман, она невольно замечает, как Ян изменился. Видит, как он горбится, как опущены его широкие плечи, и от чего-то его ссутулившийся силуэт теперь кажется ей таким хрупким, уязвимым — будто он за полгода стал в разы меньше. Он, и правда, похудел, сильно осунулся и обзавелся парочкой новых заплаток с кожей отродий по предплечьям. Лицо стало еще бледнее, а под глазами затемнели огромные синяки от недосыпа.              Он настолько переживал? Скучал так сильно?              Боже, как же она этого не замечала раньше?              — И я по тебе безумно скучала, дурень, — привстав, Лэйн нежно кладет ладонь на его шрам, легонько очерчивает скобы, и Ян тянется за этим касанием, льнет к пальцам, как огромный кот, прикрывая от ласки глаза. — Я была совсем одна. Представляешь — одна во всем мире. Думала, что убила вас всех. Думала, что убила тебя…              — Боже, Лэйн, я люблю тебя, прости, — вдруг рвано шепчет он, сжимая ее плечи чуть крепче. — Я молю тебя, прости меня. Пожалуйста, я… Я понимаю, что это сложно, и если я тебе действительно отвратителен, я могу больше не тревожить тебя. Могу исчезнуть, чтобы не делать тебе больно, только если ты этого хочешь. Ты этого хочешь?              Он говорит это уверенно, хотя и сбивается пару раз, но в глазах так и жжется надежда, что она скажет нет, что она не прогонит. Лэйн видит это явно, и внутри у нее все умирает от одного только осознания — Ян впервые сказал вслух, что любит. Это было и раньше понятно, по крайней мере, до битвы с Баалом. Но сейчас это, наконец, кажется реальным, настолько оглушающе настоящим, что в ушах начинает легонько звенеть.               Лэйн виснет, и Ян аккуратно переспрашивает ее:              — Лэйн.?              — Только попробуй, — вдруг резко выпаливает она.              — Ч-что?              — Только попробуй снова меня оставить, — голос делается тверже, а слезы в контраст продолжают бесконтрольно литься из ее стеклянных глаз. Огнем они жгут кожу, очерчивают дрожащие то ли от нервов, то ли от холода губы, и срываются в воду с подбородка.               — Только попробуй снова уехать. Бросить меня, а потом искать отговорки. Чертов трус, — на эмоциях Лэйн уже без стеснения встает во весь рост и подплывает максимально близко.              Ян поднимается следом, и ей теперь приходиться чуть запрокинуть назад голову, чтобы видеть его лицо; она смотрит грозно, сурово, а затем вдруг со всей силы толкает его в грудь. Внезапный всплеск воды чуть режет слух, но Ян не двигается с места, стойко принимает ее наказание, наблюдая за ней так разбито и потеряно. За первым ударом следует второй, третий… И в какой-то момент, будто совсем сдавшись, Лэйн громко всхлипывает и неожиданно притягивает Яна к себе за шею. Впивается ему в губы таким долгожданным, диким поцелуем, сжимает в кулак отросшую шевелюру на загривке. Кусается почти до крови и шипит так зло, отчаянно, выпаливая между вдохами:               — Ты… Чертов трус… А я все равно… Так сильно тебя люблю.              Вода вокруг них покрывается непроглядной рябью, шумными и быстрыми волнами бьется о бортики. Ян, кажется, хочет сначала остановиться, успокоить Лэйн, успокоиться самому, но стоит ей в очередной раз надавить ему на шею, как сдерживать себя становится просто невыносимо. Он, честное слово, хотел только поговорить, убедиться, что с ней все в порядке. Хотел лишь оправдаться, рассказать свою точку зрения и оставить ее, дабы она сама решила, что хочет, но… Черт, лишь увидев ее тут одну, лишь почувствовав на себе ее въедливый и родной взгляд, он уже был готов броситься ей в ноги. Умолять, молить о прощении, унижаться, целовать ей руки и повторять — люблю, люблю, люблю.              Ян хмурится, словно ему больно от собственного бездействия, а потом сдается — смыкает ладони, словно замки, на ее оголенной талии, тянет на себя, прижимаясь всем телом, и охотно отвечает на ее грубую ласку той же вымученной злобой. Их поцелуи отчаянные, голодные, с привкусом слез, горечи и страха снова потерять друг друга, снова оказаться порознь. В них — вся безмолвная вина, сожаление, боль, дробящая разум, и целая вереница непередаваемых, животных чувств, которые они друг в друге от чего-то мигом понимают. Пропадают вдруг все недосказанности, тают от касаний по плечам все условия и преграды, и все, что у них остается — они сами. Наконец и навсегда.              Ян сдавливает Лэйн в своих руках, почти лишая ее кислорода, чувствует, как ее нагое тело льнет к нему кошкой, как ее щеки горят то ли от злости, то ли от возбуждения, и сам от этого распаляется только сильнее. Воздух влажный, густой, пахнет сыростью, хлоркой и ею. Лэйн вся такая мягкая, сладкая, чистая… Яну, кажется, что он сходит с ума. У него буквально кругом идет голова от того, насколько она идеальна, насколько прекрасна и невыносима одновременно.              Его большие, сильные руки тянутся к ее округлым бедрам, подхватывают под ягодицами, так развязно и удобно усаживая к себе на талию. Лэйн соображает сразу, смыкая ноги за спиной Яна, и почти раздраженно стягивает с его тела уже насквозь мокрую безрукавку.              Кожа к коже, грудь к груди. Ее ярко-красные царапины по широкой спине, его губы на изгибе изящной, тонкой шеи, и их языки, сплетающиеся друг с другом, выводящие мокрые полосы на коже. Укусы, вздохи, громкие всплески воды и приятный, сверкающий бликами полумрак.               Лэйн плавится, когда Ян с нажимом ведет ей вдоль позвоночника, выгибается, горячей промежностью ощущая под собой крепкий торс, и шипит так довольно и зло. С ее губ срывается первый глуховатый стон, и Ян, кажется, победно ухмыляется прямо в губы. Он едва ли остается в своем уме, когда чувствует, как горяча ее кожа, покрытая мурашками и капельками воды, как нетерпеливо она трется об него, как сильно стягивает ему мокрые волосы. Поэтому, не переставая сминать ее и так припухшие губы своими, Ян несет ее к бортику в своих объятиях, а затем удобно усаживает на чистое махровое полотенце и халат, заранее подготовленный самой Лэйн. Не для этих целей, конечно же, но, в целом, тоже подойдет.              Они почти не говорят, — все уже и так было сказано, — и голодно исследуют тела друг друга, будто до этого никогда не видели их оголенными. Будто Ян до этого еще не зацеловал каждую родинку в ложбинке меж грудей Лэйн, будто она не вела языком по его шрамам и не целовала металлические скобы на щеке. Будто он никогда не проводил языком дорожку по ее соскам, никогда не втягивал их ртом, не упивался ее запахом — такой приятно-тонкой нотой жженого сахара, мыла и молока.              Укусы остаются четкими отпечатками на его шее, засосы цветут алыми розами на линии ее декольте, и вздохи, томные, набирающие громкости, то и дело срываются в отстраненный шум купален. Ян спускается поцелуями ниже по мягкому подтянутому животу, оставляет за собой влажный след слюны, и Лэйн, опускаясь спиной назад, от предвкушения начинает дрожать всем телом. Возбуждает сейчас все — и потемневший взгляд Яна, сверкающий мелкими искрами от отсветов свечей, и его бережные ладони, разводящие ее колени в стороны, даже, черт возьми, контраст холодного кафеля и разгоряченной кожи на ее открытой части спины.              Губы Яна медленно, мучительно медленно спускаются к ее внутренней стороне бедра, оставляют остренький укус, будто дразнясь, и Лэйн невольно вскрикивает, зачем-то прикрывая ладонью себе рот. Они здесь совершенно одни, никто их не услышит, можно кричать, сколько душе угодно, но отчего-то Лэйн хочется заглушить себя, словно кидая Яну вызов — мол, давай, заставь меня стонать во все горло.              И она и дальше была бы такой уверенной и грозной, если бы в следующий же миг не почувствовала, как широкое и уверенное движение языка накрывает ее между ног. Новый стон рвется из груди, сталкивается с ладонью, превращаясь в глухое мычание, и Лэйн хмурится, выгибаясь навстречу ласке. Ян медленно проходится дальше по складкам, собирает обильную влагу, мучает, то касаясь самым кончиком языка, то чуть проникая внутрь, то вырисовывая круги на самой чувствительной точке.              Лэйн извивается под его руками, зубами вгрызается в собственные костяшки, издавая жалобные всхлипы. Когда Ян подключает к своей прекрасной пытке два пальца одной руки, медленно вводя их внутрь и растягивая жаркие стенки, другой рукой он слегка жмет на низ живота Лэйн.              Ей внезапно думается, что так она долго не протянет. Кидает взгляд вниз, видит голову Яна между своих ног, чувствует, как темп его толчков начинает постепенно увеличиваться, и наконец сдается — зарывается пальцами в его волосы, стонет хрипло, бессовестно. До жути пошлые, мокрые звуки эхом разносятся под высокий потолок, дурманят голову, убивают остатки адекватного. Все вертится перед глазами, мутнеет, а пальцы Яна к тому же двигаются чертовски правильно, задевая буквально все нужные точки внутри. Его влажный язык, нетерпеливые губы, мягко втягивающие в рот клитор, размеренные толчки… И так много естественной смазки, что она мажет бедра, со слюной течет по подбородку Яна.              «Как же он… Ох, боже, как же он красив».              Лэйн содрогается в ярком оргазме буквально через еще пару движений, хватает губами вязкий воздух, задыхаясь, чуть ли не с присвистами пытаясь вдохнуть.              — Умница, — хвалит Ян, продолжая легко кружить пальцами снаружи, тем самым продлевая и усиливая сладкие судороги.              Лэйн сжимает его волосы, больно оттягивая у корней. Стонет жалобно:              — П-прекрати-и-и…              — Что-что? Не слышу?              Чертов мучитель.              — Прошу, хватит, я, ах… Я не могу… Черт!              Его низкий смешок опаляет внутреннюю сторону бедра:              — Хорошо, милая. Как скажешь.              Ян останавливается, отстраняется, поднимая на Лэйн свой еще несфокусированный взгляд и мягко гладит ее колени, чуть их приобнимая. Ей требуется почти минута, чтобы отдышаться. Лишь после этого она набирается сил встретиться с ним взглядом.              Сейчас Ян находится ниже, все еще стоя по пояс в купели, и из-за этого смотрит на нее снизу вверх. Слюна и остатки смазки блестят на его губах, а глаза сверкают так по-щенячьи восхищенно, что все это для Лэйн почему-то кажется таким необычным, таким странным, но до одури приятным — ведь он весь взвинченный, разгоряченный и, судя по натянутой ткани мокрых брюк, возбужденный до предела, стоит между ее ног, не просит удовлетворить его, а доставляет удовольствие ей. И эта дурацкая самоотверженность так и тянет подмять его под себя, довести до полного исступления, закусать, расцарапать…              Вопреки этому, Лэйн замечает, что смягчается. Под сердцем что-то неумолимо мажет нежность к такому уязвимому и открытому ей Яну. Она приглаживает его взъерошенные волосы, приподнимается и аккуратно целует сначала в губы, потом в нос, лоб, а затем просит шепотом:              — Больше не оставляй меня. Понял?              Ян тяжело вздыхает. Тянется вперед и целует мягко, почти невесомо.              — Понял. Не оставлю.              Она охотно верит, но хочет поиздеваться. Хочет затискать, замучать его, чтобы он бессвязно мычал, чтобы желал ее так сильно, что не мог бы нормально думать. Чтобы вместо кучи мыслей была лишь одна, крутящая по извилинам свой бесконечный завиток, и имя ей — Лэйн.              Она поддевает указательным пальцем его подбородок, заставляя поднять голову выше и смотреть исключительно ей в глаза. Лэйн пытается улыбнуться, но губы вместо нежной улыбки рассекает хищный оскал, в голубых омутах начинают весело плясать черти.              — Обещаешь?              — Да, обещаю, — Ян следит за ней завороженно, словно под гипнозом. Его ладони по обе стороны от ее бедер, гладят пальцами, рисуют невидимые узоры, и Лэйн плавится от этих невесомых движений.              — Тогда иди сюда, — она кивает на полотенце. — Ложись. Смотри, но не трогай.              — Как в музее, что ли? — прыскает он.              — Ложись говорю.              И Ян, как ведомый, слушается. Они меняются местами: он ложится спиной на полотенце, чуть приподнимаясь на локтях, а она ловко седлает его бедра. Соблазнительно проведя кончиками пальцев по собственной шее, сжав в ладони округлую грудь и прочертив по ложбинке красную линию, Лэйн спускает руку вниз по животу, касается себя, лаская полукругом. Одновременно трется о его бедро, все еще обтянутое мокрой тканью, пачкает своей влагой, ерзает, заставляя Яна глухо чертыхнуться и на мгновение непроизвольно закатить глаза. Вот только до него она все еще не касается, изводя, мучая, и, как и прежде, заставляя непрерывно смотреть.              — Не смей отводить взгляд, — говорит она нахально, прямо приказывая.              — Боже, какая же ты… — хрипло и вымученно вздыхает он.              — Какая?              — Жестокая. И красивая. И жестокая…              — Ты сам виноват, — непринужденно хмыкает, едва ли мазнув губами по всклокоченному виску, и снова отдаляется.              Однако, в этот раз узкая ладонь не возвращается трепетным касанием к ее промежности, а нажимает Яну на пах.              — Но так уж и быть, сжалюсь над тобой.              Он в ответ хочет сказать что-то язвительное, нечто а-ля «великодушно благодарю», но вдруг давится воздухом, милейше краснеет, при этом покорно не двигаясь и все еще не пытаясь даже коснуться Лэйн, в то время как она уже тянется к пуговице на его брюках. Одним ловким движением расстегивает ее, и сначала чуть приспускает пояс — так, чтобы можно было удобно проникнуть под резинку нижнего белья, — а затем внезапно думает, что в мокрых штанах Яну, наверняка, сейчас не сильно комфортно, поэтому полностью спускает ему брюки. Сразу вместе с бельем.              Следом Лэйн нетерпеливо царапает его торс и наконец касается напряженного члена, срывая у Яна с губ сдавленный, утробный стон. Накрыв головку, она принимается медленно размазывать предэякулят по всей длине, и, обхватывая чуть сильнее у основания, постепенно ускоряет движения, словно испытывая на прочность. При этом всем не забывает ерзать, вздыхать специально томно, чтобы у Яна натурально снесло крышу от соблазна.              А он уже, и правда, еле сдерживается. Под ловкими движениями пальцев он млеет, слегка подается бедрами вперед, будто тянется за ускользающими движениями, и, забывшись, кладет руки Лэйн на талию. Сжимает чуть ли не до красных отметин, и лишь когда она, довольно и хитро ухмыльнувшись, останавливается, полностью прекращая двигаться, он вдруг отнимает от нее ладони, как ошпарившись. Говорит загнанно:              — Нет-нет, прости, я помню… Помню, трогать нельзя…              — Раз помнишь, чего ж не слушаешься?              — Да ты… Твою мать, ты бы знала только, что делаешь со мной.              — А я и знаю. Забавляюсь просто.              — Да-да, забавная ты моя. Может, продолжим?              Лэйн хмурится, натягивая на лицо нарочито строгую эмоцию. Сейчас ведет она, отыгрывается на нем за его молчание, за полгода неведения, а он смеет с ней говорить так?              Точно паршивец.              В голову вдруг приходит идея, и глаза Лэйн начинают недобро сверкать. Она шарит по полу в поисках халата, ловко и быстро вытягивает пояс и жмет Яну на грудь, приказывая откинуться назад.              — Руки вверх, — нависнув сверху, грозно шипит она.              — Слушаюсь и повинуюсь.              Пара секунд — и запястья Яна оказываются стянуты над его головой тонкой шелковой лентой. Так себе, конечно, преграда, ему вряд ли стоит хоть каких-то усилий порвать ее, но на какое-то время пойдет — Лэйн успеет извести его.              На мгновение она любуется им — таким уязвимым и от этого еще более горячим. Голодно скользит глазами по похудевшему, но все еще крепкому телу, жадно оглядывает сильные связанные руки. Проходится пальцами по ярко выделяющимся ключицам, укусам, оставленным в порыве страсти, бережно гладит старые шрамы и новые гематомы, и так довольно оглядывает его очаровательное румяное лицо, что не может не восхититься. Ну, вот как такой невероятный мужчина обратил на нее внимание? Как он мог быть со всем остальным миром таким стойким, отстраненным, а с ней таким чутким и обезоруживающе мягким? В голове не укладывается просто…              Не произойди апокалипсис и не знай Лэйн, что Бог мертв, то безоговорочно поверила бы — Ян он и есть. Красивый, прекрасный и ее…              Черт.              Она закусывает внутреннюю сторону своей щеки.              Кажется, снова возбуждается. Между ног опять мокро.              — Теперь даже если захочешь тронуть, не выйдет, — отмахнувшись от мыслей, Лэйн улыбается зубасто, широко. — И вот теперь, пожалуй, продолжим.              Ее ладонь снова крепко обхватывает член, проводит вверх, вниз, сжимается сильнее, и Ян едва ли может вздохнуть. Дыхание уже совсем сбивается, становится поверхностным, неглубоким, а мысли тают, даже не успевая толком сформироваться. Ян и сам, собственно, тает — от того, какая Лэйн злая и красивая, от того, какая у нее чистая, мягкая кожа, от того, как светятся ее глаза, как плавны изгибы тела… И, несомненно, от того, что и как она делает с ним сейчас. Ее любовь сквозит садизмом, имеет сладкий привкус боли, но Ян от этого приходит в еще больший восторг. Да и кто вообще сказал, что подобное ему не по душе?              Шелковый поясок трет кожу, оставляет красные режущие полосы и почти трещит от того, как сильно натягивают его запястья. На предплечьях Яна ярко и до жути соблазнительно проступают вены, и Лэйн ни капли не сдерживает свой порыв лизнуть их: не прекращая двигать ладонью, наклоняется вперед, языком проводит по исполосанной шрамами коже, и Ян мычит от удовольствия. Он сходит с ума, не иначе. Потому что буквально ходит по грани, то и дело думая о чем-то отстраненном, чтобы не кончить раньше времени, но как, как он может не думать о Лэйн, в особенности, когда она буквально мельтешит перед глазами. Когда она то ускоряется, почти специально подводя к краю, а затем вдруг на мгновение убирает руки, не давая никакой разрядки. Невообразимо горячая, взмокшая и мучающая его. Такая, которую он любит до смерти.              — Лэйн, господи, не останавливайся…              На ее лице — удовлетворение в каком-то до жути напыщенном, самодовольном смысле. Ох, как же ей нравится, как он просит, как умоляет.              — Попроси получше.              — Пожалуйста? — со смешком хрипит он. Лэйн хладнокровно отводит руку, тут же получая в ответ недовольное, втянутое сквозь зубы «ш-ш-ш».              — Я жду.              — Прошу, Лэйн, пожалуйста. Пожалуйста. Прошу…              Он тараторит, повторяя только три умоляющих слова, но Лэйн этого достаточно. Она закусывает свою нижнюю губу, прикрывает глаза и глубоко вдыхает.              Какое приятное, почти сахарное слово — пожалуйста. А из его уст оно звучит еще красивее…              Сил сдерживаться больше нет — они и так были порознь бесконечно долгие месяцы. Сжалившись над ними обоими, Лэйн немного приподнимается. Последний раз притирается кожа к коже и направляет Яна в себя. Член проскальзывает быстро и легко из-за обилия смазки, трет узкие стенки, и ни сама Лэйн, ни Ян не сдерживают откровенного стона. Они двигаются друг другу навстречу — он приподнимает свои бедра, усиливая толчки, а она, чуть откинувшись назад, насаживается до самого упора. Лэйн впивается ногтями в его бедра, оставляя темные полумесяцы, и вскрикивает, когда член упирается под каким-то особенно приятным углом. Она подпрыгивает на нем все усерднее и хочет уже снова поиздеваться, отстранившись, оставив его таким некомфортно возбужденным, таким недовольным, как натянутая ткань пояса, сдерживающего Яна на месте, с предательским треском рвется.              Проходит всего секунда, но она тянется, как в замедленной съемке: испуганный взгляд встречается с ехидным, даже чуть злорадствующим, промедление виснет в воздухе — и все перед глазами Лэйн начинает крутиться. Ян, будто оголодавший зверь в клетке, которому наконец кинули добычу, быстро и грубо подхватывает под бедрами, разворачивает на спину и подминает ее под себя, оказываясь сверху.              Ох, да, он ждал этого момента и сейчас отыграется по полной — в отличие от своей любимой, он не медлит ни секунды, быстро и резко, прямо одним движением проникает в Лэйн до упора. Она не сдерживает крика, едва ли узнавая собственный голос, и жмурится от пляшущих перед глазами звездочек. Горячее, огромное тело нависает над ней, и Лэйн каждой клеточкой ощущает его вес. Ощущает, как он грубо вбивается в нее, как сминает грудь своей ладонью, как развязно проникает языком в рот и целует глубоко, страстно.               Он словно срывается с цепи, двигается в каком-то животном, но от того не менее упоительном темпе, дышит громко, надрывно, прямо Лэйн на ухо. И она тоже донельзя откровенно стонет в ответ, хотя, будем честны, те звуки, которые она сейчас издает, уже мало чем похожи на сладострастные девичьи стоны.              Лэйн хрипит, кричит, хнычет… И когда толчки уже становятся невыносимыми, когда на ее теле не остается ни единого места, которое Ян не сжал бы своими наглыми пальцами, она крупно и сильно вздрагивает. Хватается за чужие крепкие плечи, почти вгрызается в кожу на правом зубами, заглушая крик, и трясется всем телом. Льнет, прижимается, через пару секунд обмякая. Становясь маленькой тряпичной куклой в больших руках Яна, и, ей-богу, она этим рукам теперь позволит, что угодно. Знает ведь — больно они не сделают.              Ян кончает через несколько движений, в последний момент с хлюпающим звуком выходя из Лэйн и пачкая спермой ей бедро. Он тоже дрожит, тоже никак не может отдышаться и почти ничего не видит перед собой. Утыкается ей куда-то в изгиб шеи, навалившись сверху и сжав ее острые плечи в своих медвежьих объятиях.              Когда тишина перестает звенеть в ушах и тонкие фоновые звуки, вроде капающего где-то крана, возвращаются в реальность, Лэйн вдруг ощущает, как наконец впервые за очень долгое время ей становится бесконечно наплевать на всех и вся. Нет за порогом купален никакой кусачей зимы, нет Роткова, отряда, Небес и апокалипсиса. Есть только тепло, приятно перекатывающееся у нее у ключиц, Ян, прикрывший глаза, и убаюкивающий ее, и она, со всей лаской, что в ней только осталась, гладящая его по волосам.              Они уходят обратно в поместье минут через двадцать. Собираются неспешно, моются в одном душе и без конца подкалывают друг друга — Лэйн еще точно не раз припомнит Яну бедный пояс от халата, подаренного Анной, а он каждый раз будет перебивать нежным и плавящим ее в умилении поцелуем в плечо.              И хотя засыпают они в этот вечер в разных комнатах, Лэйн смотрит на пустующую половину своей постели и отчетливо понимает — больше она не одинока.                                          

***